Почему на Руси не любили новгородцев
Новгород — город-легенда, Господин Великий Новгород. Вече, берестяные грамоты, вольница, которая сама князей приглашала и сама их выгоняла. Казалось бы, гордиться должны всей страной. Ан нет. В древней Руси новгородцев откровенно недолюбливали, а порой и откровенно презирали. Почему так вышло?
Чужаки из «низовской земли»
Владимиро-суздальские летописцы называли Новгородскую землю не иначе как «Низовская земля» — то есть земля внизу по течению рек. Для жителей Ростова, Суздаля и Владимира новгородец был фигурой чужой и малопонятной. Там, вдали от степных набегов, формировалась иная культура: более строгая, более «государственная», опирающаяся на княжескую власть.
А новгородец — он весь такой неправильный. Вместо того чтобы кланяться князю, он на вече горланит. Вместо того чтобы пахать землю, он лезет торговать. Вместо того чтобы слушаться церковных иерархов, он заводит ереси. Короче, «не наши».
«Лапотники» без лаптей
Самая язвительная поговорка про новгородцев звучала так: «Новгородец — лапотник». Звучит странно, ведь новгородцы лаптей не носили — они в кожаную обувь рядились, торговый люд всё-таки. Но в устах жителей Владимиро-суздальского княжества это было оскорбление. Им противопоставляли себя: «А мы, низовцы, — сапожники».
То есть новгородцы для них — мужичье неотёсанное, а вот владимирцы, суздальцы — настоящая знать, которая сапоги носит. Логика средневековой обиды работала просто: надо унизить соперника, даже если это неправда.
Сами себе князья
Главное, что раздражало на остальной Руси — политическое своеволие новгородцев. В Киеве, Чернигове, Рязани и Москве привыкли: князь — хозяин, его слово закон. А в Новгороде князь был только военным начальником, которого могли прогнать за любой проступок. Вече собиралось по звону колокола, и любой свободный мужик имел право голоса.
Для соседей это выглядело как разврат и безначалие. «Как это так — князя выгнали? — возмущались москвичи. — Он же помазанник Божий!» Конфликт двух политических культур был неизбежен.
Торгаши, а не воины
Новгород кормился не землёй, а торговлей. Пушнина, воск, кожи уходили на Запад через Ганзу. Отсюда — вечная тяжба, вечные суды, вечные споры о прибыли. У новгородца в голове вместо ратного поля — торговая сделка.
«Купец, а не воин», — презрительно кривились суздальские дружинники. Правда, забывали, что новгородцы не раз ходили походами на шведов и немцев, что у них была своя регулярная рать. Но стереотип «толстосума, не способного держать меч» цепко держался.
Своя вера и свои святые
Дошло до религиозных распрей. Когда в Москве укреплялось официальное православие с его пышным чином, в Новгороде процветали ереси — сначала стригольники (XIV век), потом «жидовствующие» (XV век). Они отказывались от церковной иерархии, от икон, от таинств. Для московских митрополитов новгородцы были почти язычниками.
Даже местных святых новгородцы почитали своих, не московских. Архиепископ Иоанн, который «перенёсся верхом на бесе», спасая город, — это их, новгородское. Москва настороженно косилась на эту самодеятельность.
Чёрный пиар конца XV века
Особенно разогрелась неприязнь, когда Москва взялась покорять Новгород. Иван III и его пропагандисты (летописцы) расписывали новгородцев как изменников, потому что те искали союза с Литвой. Появились страшилки: новгородцы, мол, святые церкви грабят, по усадьбам дворянским огонь пускают, и вообще «псов-латинян» к себе зовут.
После похода 1471 года на Шелони, где московская рать разбила новгородское ополчение, пленных новгородцев казнили с особой жестокостью — рубили носы и губы, чтобы «не смели называться русскими». Это уже не просто неприязнь, а ненависть победителя к побеждённому.
Финальный аккорд: колокол на Москву
В 1478 году Новгород пал окончательно. Символ вольности — вечевой колокол — сняли и увезли в Москву. Говорят, когда колокол грузили на сани, он закричал: «Волюшка моя, волюшка!» Или, по другой версии, заплакал. Москвичи же смотрели на это с торжеством. Наконец-то этих смутьянов, этих «лапотников», этих торгашей и еретиков поставили на место.
Нелюбовь к новгородцам на Руси была не случайной. Слишком уж они выбивались из общего ряда. Слишком богатые, слишком независимые, слишком гордые. В стране, где веками складывалась традиция жёсткой централизации, любое проявление «особости» вызывало раздражение, переходящее в ненависть. Новгород стал жертвой собственной успешности. И когда его сломали, вздохнули с облегчением не только московские князья, но и простые люди из «низовской земли». Удивительно, но правда: русские не любили русских. За то, что те были другими.
