«За русский народ!»: что не так с тостом Сталина в 1945 году
Этот жест вождя, ставший одним из самых обсуждаемых за всё время существования СССР, вызывал и вызывает споры не только на кухнях, но и в академической среде. Что же на самом деле сказал Верховный главнокомандующий 24 мая 1945 года в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца?
Двойное дно кремлёвского здравицы
Тост, которому предстояло войти в историю, прозвучал 24 мая 1945 года в Георгиевском зале — одном из самых величественных помещений Кремля, стены которого помнили ещё имена георгиевских кавалеров императорской России. Приём в честь командующих войсками Красной Армии был грандиозным: за столами сидели маршалы, генералы и офицеры-герои, прошедшие пол-Европы и взявшие Берлин. Многие из них, промокшие под дождём победного салюта и ждавшие фейерверка лишь два дня назад, не могли даже предположить, что станут свидетелями исторического политического заявления.
Сталин поднялся с места не в начале вечера. Он выждал момент. Когда зал шумел и гремел здравицами в честь полководцев, вождь произнёс то, что не планировалось по протоколу, — «последний тост». «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа», — начал Сталин. И вот здесь скрывается самый главный и самый неудобный для идеологов того времени смысл: в то время как вся страна праздновала победу советского народа — единой многонациональной общности, — Сталин отделил от этого целого одну нацию, поставив её во главу угла.
Зал ответил продолжительными аплодисментами и криками «ура». Однако в этой восторженной реакции, по мнению некоторых историков, и таилась первая тревожная нота. Выделяя русских, глава государства делал не просто жест благодарности народу-победителю, но давал старт новой национальной политике, основанной на приоритете одной нации над другими.
Ножницы правды: две версии одного выступления
Казалось бы, всё просто: взял стенографистку, записал речь Сталина — и публикуй. Ан нет. Именно разночтения в тексте тоста открывают завесу над истинными намерениями вождя.
Существуют как минимум два варианта сталинской здравицы: стенографический и тот, что был отредактирован лично Сталиным и увидел свет в газетах на следующий день. Сравнивая их, мы видим, что вождь убрал из текста весьма неприятный пассаж, которым он шокировал генералов. В стенограмме Сталин открыто признавал: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города…».
В печатной версии эта фраза о «моментах отчаянного положения» превратилась в абстрактное «правительство не было без ошибок». Зачем Сталину понадобилась такая редактура? Вероятно, потому что он не хотел оставлять в официальном документе свидетельство собственной военной несостоятельности. Но есть нюанс и поважнее.
Многие исследователи, в том числе профессор Саратовского госуниверситета Григорий Бурдей, обращают внимание на то, что Сталин в стенографической версии напрямую говорит о возможности измены других народов: «Какой-нибудь другой народ мог бы сказать правительству: «Вы не оправдали наших ожиданий… Мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой». Это могло случиться, имейте в виду. Но русский народ на это не пошёл». Отметим: Сталин не просто хвалит русских, он противопоставляет их «другим», не называя никого конкретно, но оставляя пространство для трактовок.
В официальной газетной публикации это опасное противопоставление было затушёвано, но, как полагают многие историки, суть сталинской речи заключалась именно в жёстком разделении советских народов на лояльных русских и тех, кто, по мысли вождя, мог пойти на сделку с врагом.
Стратегия патриотизма
Почему же Сталин, будучи человеком, который сам был грузином по национальности, вдруг решил сделать ставку на «русскость»? Ведь ещё в 1930-е годы в СССР активно боролись с «великорусским шовинизмом», а пропаганда пела дифирамбы «единой советской семье народов».
Война всё изменила. Оказавшись на грани поражения осенью 1941 года, Сталин и его политбюро поняли: мобилизовать население на смертельную схватку с нацизмом можно только через пробуждение национального самосознания. Государство, которое до этого делало упор на интернационализм, резко сменило риторику. Возвращались погоны, открывались суворовские училища, в лексикон вернулось понятие «Родина-мать». И русский народ, как самый многочисленный и как тот, на ком держался тыл и фронт, превращался в символический фундамент этого патриотического нарратива.
Поэтому тост 1945 года — это не спонтанная вспышка благодарности, а продуманный стратегический ход. Сталин официально назначил русский народ «руководящей силой» и поблагодарил за доверие. Но, вознося русских на пьедестал, он тем самым, как отмечают некоторые исследователи, «весьма недоброжелательно отнесся к другим народам», которые, как он считал, были способны на осуждение советского правительства.
Кому на самом деле посвящал этот тост?
Но есть и другая, более прагматичная точка зрения на «За русский народ!», сторонников которой среди профессиональных историков немало. Согласно ей, Сталин, напротив, был тонким политиком и не собирался разжигать этническую рознь. Так, историк Вильям Похлёбкин, глубоко изучавший гастрономические и дипломатические аспекты жизни вождя, утверждает: в этом тосте Сталин благодарил не столько за этнические заслуги, сколько за политическую лояльность.
Вспомним исторический контекст. К 1945 году в составе СССР находились недавно присоединённые территории Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии. На этих землях советская власть ещё не пустила глубокие корни. Более того, в годы войны имели место факты сотрудничества части населения этих регионов с нацистами. Именно в этот период Сталин проводит массовые депортации чеченцев, ингушей, крымских татар, калмыков, карачаевцев, балкарцев, обвинив их в массовом предательстве.
В этом контексте тост «За русский народ!» становится не столько похвалой великороссам, сколько жёстким сигналом для всех остальных народов. Сталин как бы проводит черту: русские были верны, а некоторые «другие» народы повели себя иначе, за что и поплатились. Получается, что тост — это не только дань уважения, но и политическое предупреждение, облечённое в форму застольного здравицы.
Что остаётся за скобками
Знаменитый тост Сталина до сих пор служит своеобразной лакмусовой бумажкой для оценки политических взглядов. Для кого-то это искреннее признание колоссальных жертв русского народа, без которых Победа была бы невозможна. Для кого-то — циничный инструмент, разделивший нацию на «верных» и «неверных».
Ясно одно: в Георгиевском зале 24 мая 1945 года Сталин запустил процесс, который позже, в 1960-70-е годы, назовут «национальной политикой», а затем будут критиковать как проявление великодержавного шовинизма. Он показал, что в новом послевоенном мире есть «первый среди равных». И этот «первый» должен был нести ответственность не только за себя, но и за лояльность всего «советского дома». Именно поэтому этот, казалось бы, пафосный тост до сих пор вызывает столько споров — он оказался пророческим для всей последующей истории Советского Союза.
