Почему на поле боя многие солдаты избегают стрельбы во врага
В 1947 году вышла книга, которая перевернула представления о психологии боя. Полковник Сэмюэл Лайман Маршалл, военный историк и аналитик, опубликовал «Люди против огня» (Men Against Fire), где заявил: в любой отдельно взятой американской пехотной части в бою не более одной пятой солдат вообще стреляли из своего оружия. Обычно — около 15 процентов. Остальные не делали ничего. Не помогали, не стреляли, не бросали гранаты. Они просто присутствовали.
Эта цифра — 15–25 процентов стреляющих — стала одной из самых влиятельных и самых спорных идей в военной психологии. Она породила целую школу «киллологии», изменила систему подготовки армии США и до сих пор всплывает в разговорах о природе человека на войне. Но была ли она верна?
Цифра, которую никто не проверял
Маршалл опирался на интервью с солдатами сразу после боя. Он утверждал, что опросил около шестисот пехотных рот. Проблема в том, что, как подсчитали критики, при его же собственных оценках времени, необходимого на групповое интервью, это физически невозможно — ему пришлось бы работать ещё годы после войны. Кроме того, он никогда не проводил повторных интервью с одними и теми же солдатами. Данные Маршалла фиксировали, кто стрелял в одном конкретном бою, и ничего не говорили о том, что тот же человек делал в предыдущих или последующих столкновениях.
Более серьёзная проблема — отсутствие независимого подтверждения. В грандиозном исследовании «Американский солдат» под редакцией Сэмюэла Стауффера, основанном на сотнях тысяч анкет, вопрос о том, стрелял ли солдат в бою, просто не задавался. Никто, кроме Маршалла, не догадался об этом спросить. Его цифра осталась единственной в своём роде — и потому неуязвимой для прямой проверки на американском материале.
Канадский след: данные, которые противоречат
Но нашёлся другой массив данных. Канадская армия в годы Второй мировой войны рассылала офицерам подробные опросники сразу после боёв — с целью улучшить подготовку пополнения. Эти документы сохранились. Историк Роберт Энген изучил их специально, чтобы проверить тезис Маршалла.
Результат оказался обескураживающим. Ни один из опрошенных офицеров — командиров рот, взводов и отделений, воевавших в ближнем бою, — не упомянул о проблеме нежелания солдат стрелять. Напротив, главной проблемой было то, что канадские пехотинцы стреляли слишком много, транжирили боеприпасы и демаскировали позиции. Офицеры были в целом удовлетворены интенсивностью огня и считали его эффективным. Если бы три четверти их подчинённых не воевали, они бы это заметили. Они не заметили — потому что этого не было.
Энген делает осторожный вывод: возможно, Маршалл не лгал сознательно, но он ошибался. А попытка распространить его выводы на всё человечество — на канадцев, на немцев, на все войны — не выдерживает проверки фактами.
Артиллерия и авиация: невидимая работа большинства
Есть ещё один аспект, который выпадает из дискуссии о «проценте стреляющих». В современной войне пехотинец с винтовкой — не главный инструмент уничтожения. Основные потери наносят артиллерия, миномёты, авиация, танки. Солдат в окопе часто не видит врага вообще. Он видит вспышки на горизонте, слышит свист снарядов, но не имеет перед собой человеческой фигуры, в которую нужно выстрелить.
Исследования времён Корейской войны, которые проводил тот же Маршалл, показали: одной из главных причин неучастия в огне было отсутствие видимой цели. Солдаты не стреляли, потому что не видели, в кого стрелять, и ждали, когда цель появится. Это не моральный выбор. Это рациональное поведение в условиях неопределённости.
Страх, а не совесть
Самый живучий миф, выросший из цифр Маршалла, — представление о том, что человек от природы неспособен убивать себе подобного. Эту идею развил подполковник Дэйв Гроссман в книге «Об убийстве» (On Killing), превратив осторожную гипотезу Маршалла в универсальный закон: люди имеют врождённое сопротивление убийству, и только специальная тренировка позволяет его преодолеть.
Но эволюционная биология и психология не подтверждают существования такого инстинкта. Более того, данные из современных конфликтов говорят об обратном: солдаты способны убивать легко, если этого требует обстановка и если они действуют в составе группы под командованием авторитетного лидера. Моральные сомнения, как правило, приходят после войны, а не во время боя — и становятся источником посттравматического стрессового расстройства.
Что действительно мешает солдату в первом бою — это не совесть, а растерянность. Исследование ветеранов Вьетнама показало: главной причиной неучастия в огне была неспособность понять, что происходит, и незнание, как реагировать. Один из опрошенных сформулировал это так: «Основная причина, по которой солдаты не отвечают врагу в бою, — обычно первый бой, и в основном это страх или неуверенность в том, как реагировать». Другой фактор — отказы оружия. В ранний период Вьетнама винтовка M16 была ненадёжной, и 12,5 процентов опрошенных ветеранов лично сталкивались с отказами во время боя.
Что изменилось после Маршалла
Даже если цифры Маршалла были ошибочны или преувеличены, армия США отреагировала на них так, будто они верны. И это имело последствия. В Корее, по оценкам, доля стреляющих выросла до 55 процентов, а во Вьетнаме — до 90. Что изменилось? Не человеческая природа. Изменилась подготовка.
Вместо стрельбы по мишеням на дальних дистанциях солдат стали учить стрелять по внезапно появляющимся человекоподобным силуэтам. Вместо размышлений о морали — рефлекторное нажатие спускового крючка. Были введены команды на открытие огня на уровне отделения: когда сержант приказывает стрелять, психологически это принципиально иная ситуация, чем когда солдат решает сам. Исследование 1973 года показало, что вьетнамские ветераны называли «приказ открыть огонь» самым важным фактором, заставившим их стрелять — даже более важным, чем ответный огонь противника.
Нежелание и невозможность — разные вещи
Есть и ещё одно измерение, которое почти не обсуждается. Нежелание стрелять может быть не моральным, а тактическим. Снайперы, например, сознательно не стреляют в определённых ситуациях не из гуманизма, а из профессионального расчёта или негласных правил. В позиционной войне между снайперами обеих сторон возникают неписаные кодексы: не стрелять в человека, справляющего нужду, не стрелять в водоноса, не стрелять в медсестру. Эти правила не имеют отношения к «врождённому сопротивлению убийству». Они имеют отношение к взаимному сдерживанию и сохранению собственной жизни. Убьёшь вражеского водоноса — убьют твоего.
Тот же принцип работает и в современных конфликтах. Боец с позывным «Борода» из бригады «Пятнашка» объясняет нежелание стрелять в противника, отошедшего в туалет, просто: это недостойно, это «самая печальная и тупая смерть». Это не страх убийства. Это представление о том, что допустимо, а что нет — даже на войне.
Цифра, которая говорит больше о нас, чем о солдатах
История с «процентом стреляющих» — это история о том, как одна цифра, брошенная авторитетным человеком, может на десятилетия определить рамки дискуссии. Маршалл предложил удобное объяснение: солдаты не стреляют, потому что они хорошие люди, а война делает из них убийц против их воли. Эта идея льстила и пацифистам, и военным: первые получили подтверждение человеческой доброты, вторые — оправдание для всё более интенсивной «дрессировки» солдат.
Но реальность, судя по доступным данным, сложнее и прозаичнее. Солдаты стреляют или не стреляют по множеству причин: из-за страха, из-за растерянности, из-за отказа оружия, из-за отсутствия видимой цели, из-за тактических соображений, из-за негласных правил. Моральные сомнения если и играют роль, то не главную — и почти никогда не в момент выстрела. Они приходят потом. Иногда навсегда.
