Почему жители древнего Новгорода называли себя «словенами», а не «русскими»
Новгородец XII века, собираясь в Киев, говорил: «иду в Русь». Это не оговорка летописца и не фигура речи. Для жителя берегов Волхова Русь была соседней страной, а сам он был словенином и новгородцем. Как вышло, что город, где по летописи началась русская государственность, веками не считал себя русским, — вопрос, на который у историков есть вполне внятный ответ.
Кто такие ильменские словене
«Повесть временных лет», перечисляя восточнославянские племена, отдельно называет тех, что «сѣдоша около езера Илмеря, и прозвашася своимъ имянемъ, и сдѣлаша градъ и нарекоша и Новъгородъ». Летописец подчёркивает: словене сохранили общее племенное имя, в то время как поляне, древляне, кривичи получили прозвания от мест обитания или образа жизни. Это племя, пришедшее на север последним и удержавшее название целого славянского мира.
Археолог Валентин Седов в итоговом труде «Славяне: историко-археологическое исследование» (2002) связывал ильменских словен с переселенцами с южного побережья Балтики — из земель поморских и полабских славян. Керамика, домостроительство, детали погребального обряда у новгородцев заметно отличаются от поднепровских образцов и находят аналогии западнее. Эта гипотеза не единственная, но за последние десятилетия она получила неожиданную поддержку с другой стороны — от лингвистов.
Язык, который рассказал больше летописей
С 1951 года в Новгороде найдено больше тысячи берестяных грамот. Их изучение, которому Андрей Зализняк посвятил сорок лет, привело к выводу, изложенному в книге «Древненовгородский диалект» (2-е изд., 2004): новгородцы говорили на наречии, которое уже в XI веке существенно отличалось от киевского. В нём не было второй палатализации согласных (новгородец писал «кѣле» там, где киевлянин — «цѣле»), существительные мужского рода в именительном падеже оканчивались на «-е» («Иване», «хлѣбе»), а в лексике обнаруживались слова, известные только у западных славян.
Зализняк осторожно замечал, что древненовгородский диалект — не испорченный вариант общерусского, а ветвь, отделившаяся от славянского ствола очень рано, возможно, ещё до расселения на востоке. Если это так, то различие между «словенами» и «русью» было не только политическим, но и языковым: новгородцы и киевляне понимали друг друга, но слышали в речи собеседника чужой говор.
Что значило слово «Русь» в XI–XII веках
Классическая работа Арсения Насонова «“Русская земля” и образование территории Древнерусского государства» (1951) показала, что термин «Русь» в домонгольских летописях имеет два значения. Широкое — вся держава Рюриковичей. Узкое — Среднее Поднепровье с Киевом, Черниговом и Переяславлем. Второе значение старше и в северных текстах держится дольше.
Новгородская первая летопись — главный источник по истории города — последовательно отделяет Новгород от Руси. Под 1132 годом она сообщает: «иде Всеволод в Русь Переяславлю». Князь Всеволод Мстиславич покинул Новгород и отправился в Переяславль — и для летописца это поездка в другую землю. То же с архиепископами, посадниками, купцами: в Киев «идут в Русь», из Киева «приходят из Руси». Новгородская земля в этой системе координат — не Русь.
Объяснение этому даёт происхождение самого слова. Владимир Петрухин в книге «Русь в IX–X веках. От призвания варягов до выбора веры» (2014) и его совместные с Еленой Мельниковой работы прослеживают, как имя «русь» — первоначально обозначение варяжской дружины и княжеского окружения — перешло на территорию, где эта дружина осела и правила, то есть на Среднее Поднепровье. Новгородцы, призвавшие Рюрика и сохранившие собственное самоуправление, в эту «русь» не входили. Они остались словенами, нанимавшими варягов, а не варягами, ставшими русью.
Сам Нестор, кстати, прекрасно понимал двойственность: «а Словѣнескъ языкъ и Рускый одинъ. От Варягъ бо прозвашася Русью, а первѣе бѣша Словѣне». Для киевского книжника словене — исходное имя, русь — приобретённое.
Словенский конец и память о племени
Город хранил племенное имя в собственной топографии. Один из пяти новгородских концов — Славенский (Словенский) — располагался на Торговой стороне, на холме, который летопись называет Славном. Валентин Янин в «Очерках истории средневекового Новгорода» (2008) показывает, что концы были не просто районами, а самоуправляемыми общинами с собственными вечами, старостами и боярскими родами. Славенский конец считался древнейшим ядром поселения, и название его читалось горожанами буквально: здесь живут словене.
При этом никакой «племенной» политики за этим не стояло. Новгород рано перерос племя: к XII веку он управлял огромными землями от Финского залива до Печоры, и население его состояло из потомков словен, кривичей, финно-угорской чуди, выходцев из других княжеств. Самоназвание горожан окончательно сместилось к «новгородцам». Слово «словене» в летописи XI–XII веков чаще всего означает новгородское войско: когда Ярослав в 1016 году идёт на Святополка, он ведёт «варягы и словѣнѣ», и всем ясно, что речь о новгородском ополчении.
Для немцев — русь, для Киева — словене
Любопытно, что взгляд извне был иным. В договорах Новгорода с Готландом и немецкими городами, которые Ганза заключала с конца XII века, новгородцы выступают и как «новгородцы», и как «русь»: для западных купцов все восточные славяне были русскими, и Новгород это обозначение принимал. Деление на «Русь» и «Новгород» работало только внутри, по отношению к Киеву и Поднепровью.
Эта двойственность показывает, что самоназвание в Средние века — не этническая самоидентификация в современном смысле, а указание на политическую принадлежность. «Я словенин» означало: я из Новгородской земли, из вечевого города, не подчинённого напрямую киевскому столу. «Я русин» на берегу Балтики означало: я православный восточный славянин, а не немец и не латинянин.
Когда Новгород стал русским
Узкое значение «Руси» размывалось медленно. Антон Горский в книге «Русь: от славянского Расселения до Московского царства» (2004) прослеживает, как в XIII–XIV веках, после упадка Киева, «Русская земля» перестаёт быть названием конкретной территории и превращается в обозначение всех земель Рюриковичей. Для Новгорода переломом стало ордынское время: город, формально сохранивший вольности, оказался включён в общую систему ярлыков и даней, а его князьями стали владимирские, затем московские великие князья.
К XV веку, в последние десятилетия самостоятельности, новгородцы спорили с Москвой не о том, русские они или нет, а о том, какой Руси принадлежат — литовской или московской. Это уже совсем другая постановка вопроса. Слово «словене» к тому времени стало книжным, уйдя в летописные предания о первых князьях.
Берестяные грамоты и новгородский диалект пережили племенное имя: цоканье и отдельные формы северного наречия фиксируются до XVII века, а в говорах Новгородчины и Псковщины некоторые черты держатся и сейчас. Словене исчезли как имя, но остались как речь.
