«Она правила всего полгода, но изменила всё»: забытая реформаторша XVIII века
В галерее русских правителей её портрет висит где-то на периферии. Не императрица, а правительница — регентша при младенце-сыне. Её имя почти не упоминают в учебниках, а если упоминают, то в связи с «немецким засильем» и дворцовыми интригами. Анна Леопольдовна правила Российской империей чуть больше года — с ноября 1740 по ноябрь 1741-го. И за этот короткий срок она успела сделать то, что её предшественники и последователи откладывали десятилетиями. Не из величия, а из характера. И, возможно, именно поэтому её реформы забыли: они не вписывались в героический нарратив, который требует сильной руки и громких побед.
Девочка из Ростока, которая не хотела править
Анна Леопольдовна родилась в 1718 году в Ростоке, в семье герцога Мекленбург-Шверинского и племянницы Петра I. При крещении ей дали имя Елизавета Екатерина Христина. В Россию её привезли в четырёхлетнем возрасте, а в 1733 году она приняла православие и стала Анной — в честь императрицы Анны Иоанновны, которая приблизила племянницу ко двору, не имея собственных детей .
Воспитание её было, мягко говоря, несистемным. Большая российская энциклопедия отмечает: государственными делами она не занималась . Дореволюционная энциклопедия добавляет краски: выросла в тёмной среде, под надзором малообразованной матери, не получила правильного образования, хотя и выучила французский и немецкий, и привыкла к чтению . Историк Игорь Курукин, автор монографии о ней, рисует портрет женщины, которая предпочитала карточную игру и общество близкой подруги Юлианы Менгден любым государственным заботам .
И вот эта женщина оказалась у власти. В ночь с 8 на 9 ноября 1740 года фельдмаршал Миних с её одобрения арестовал всесильного регента Бирона. Анна Леопольдовна была объявлена правительницей при своём годовалом сыне, императоре Иване VI . Власть упала ей в руки не потому, что она её хотела, а потому, что она оказалась единственной фигурой, вокруг которой могли объединиться недовольные Бироном.
Амнистия как политическая программа
Первое, что сделала Анна Леопольдовна, — открыла двери тюрем. Православная энциклопедия фиксирует: была проведена политическая амнистия лиц, пострадавших во время «бироновщины». Освободили детей казнённого Волынского, вернули из ссылок уцелевших Голицыных и Долгоруких . Исследование, опубликованное в сборнике СПбГУ, подчёркивает: это была не разовая милость, а именно политика — массовый пересмотр судебных решений и реабилитация по политическим делам, чего до Анны Леопольдовны в такой форме не делали .
Контроль над Тайной канцелярией она взяла лично. Интенсивность её работы резко снизилась . Полковник Манштейн, близкий ко двору, писал: «Россия никогда не управлялась с большей кротостью, как в течение года правления великой княгини. Она любила оказывать милости и была, по-видимому, противником всякой строгости» . Это не просто характеристика характера. Это была осознанная позиция: стать антиподом Бирону, чьё правление запомнилось страхом и доносами.
Фабричный регламент: первый трудовой кодекс
Но самое неожиданное её решение лежит в области, которой, казалось бы, она совсем не интересовалась. 2 сентября 1741 года был издан «Регламент или работные регулы на суконные и каразейные фабрики». Журнал «Родина» называет этот документ первым в отечественной истории «фабричным регламентом» и первой попыткой государственного вмешательства в отношения между предпринимателем и рабочим .
Что там было? Ограничение рабочего дня пятнадцатью часами. Минимальная оплата труда — от 18 до 50 рублей в год. Требование держать при фабриках госпитали. Обязанность фабрикантов обеспечивать нормальное освещение, отопление и чистоту в цехах. Запрет наказывать рабочих кнутом и ссылать на каторгу . Для середины XVIII века, когда ни в одной европейской стране не существовало подобных норм, это был прорыв.
Правда, как и многое в её правлении, этот регламент остался на бумаге. Влиятельные московские фабриканты отнеслись к нему отрицательно, и широкого применения он не получил . Но сам факт его издания говорит о направлении мысли: государство впервые попыталось защитить того, кто не мог защитить себя сам.
Что ещё она успела
Список её дел, если собрать их из разных источников, выглядит неожиданно внушительно. Устав о банкротах, упорядочивший торговлю. Комиссия для рассмотрения государственных доходов. Прощение недоимок на сумму почти 143 тысячи рублей. Разрешение строить каменные здания по всей империи. Подтверждение указа о 25-летней службе дворянства. Возврат церковных вотчин архиерейским домам и монастырям. Амнистия репрессированных духовных лиц .
Она не была великим реформатором. У неё не было ни программы, ни команды, ни воли к власти. Но она делала то, что считала правильным, и делала это тихо, без фанфар. И, возможно, именно эта тихость и стала причиной того, что её забыли.
Почему её свергли
Ответ прост и жесток: она не умела править. Не в смысле некомпетентности, а в смысле отсутствия инстинкта самосохранения. Остерман не раз предупреждал её о заговоре Елизаветы Петровны. Она отмахивалась. 23 ноября 1741 года на куртаге она наконец решилась поговорить с цесаревной о её связях с французским послом, пригрозила мерами. Но было поздно. В ночь с 24 на 25 ноября Елизавета во главе гвардейцев вошла в её покои и разбудила. Анна Леопольдовна не сопротивлялась. Она только просила не делать зла её детям и Юлиане Менгден .
Её свергли не потому, что она была плохой правительницей. А потому, что она не была правительницей вовсе. Гвардия не видела в ней той силы, за которую стоит держаться. Народ — тоже. Она была чужой: немка по воспитанию, равнодушная к русским обычаям, окружённая иностранцами. И когда Елизавета предложила гвардии выбор, выбор был очевиден.
Заключение
Анна Леопольдовна умерла в 1746 году в Холмогорах, в ссылке, в возрасте двадцати семи лет. Её сын, Иван VI, провёл в заключении всю жизнь. Её имя стало сноской в учебниках.
Но её год у власти оставил след, который трудно переоценить, если смотреть непредвзято. Она показала, что даже в эпоху дворцовых переворотов, когда правители менялись как карты в колоде, можно было править милостью, а не страхом. Можно было ограничивать рабочий день, когда никто ещё об этом не думал. Можно было возвращать из ссылки невинно осуждённых, когда это было политически невыгодно.
Она не изменила Россию. Но она попробовала. И, возможно, именно поэтому её так старательно забыли: слишком неудобно помнить, что реформаторша, опередившая своё время, не была ни великой, ни жестокой. Она была просто доброй. А в истории русских правителей это качество редко ценилось.