Суд или яд: что не так со смертью Чайковского
Ноябрь 1893 года. Петербург готовился к балам, в ресторанах гремели оркестры. Но 6-го числа весть разлетелась мгновенно: Чайковский умер. Ему было 53 года. Врачи вынесли вердикт — холера. Болезнь страшная, но заурядная для столицы.
Только вот сам композитор считался персоной почти неприкосновенной. И публика — и тогдашняя, и нынешняя — задаётся вопросом: как так вышло? Очень быстро официальный диагноз перестал устраивать всех, кто знал композитора лично, а через полвека и вовсе превратился в предмет ожесточённых споров.
Некипячёная вода и открытый гроб
Официальная версия звучит как банальный несчастный случай. 20 октября (по старому стилю) Чайковский обедал в ресторане «Лейнер» на Невском проспекте и попросил стакан воды. Официант принёс сырую некипячёную воду. В ту пору в Петербурге как раз свирепствовала эпидемия холеры, и бактерии в воде было не занимать. Композитор выпил и заболел на следующий же день.
Тут же возникла загадка: если это всё-таки была холера, почему тело не подвергли обычной для таких случаев процедуре, а гроб оставили открытым и разрешили прощаться? Друзья целовали покойного в лоб — для холеры смертельно опасно. Брата Модеста это обстоятельство до конца жизни мучило, но объяснить логично он так и не смог. Либо врачи совершили невероятное профессиональное преступление, либо диагноз изначально был поддельным.
Суд чести: как появилась главная сенсация XX века
Но настоящий скандал вспыхнул спустя десятилетия. В 1938 году Александра Орлова, работавшая в Доме-музее Чайковского в Клину, эмигрировала на Запад. И прихватила сенсацию: композитор не умирал от холеры, его приговорили к смерти собственные же однокашники. Организатором якобы выступил обер-прокурор Сената Николай Якоби, выпускник Императорского училища правоведения, которое когда-то оканчивал и Чайковский.
В чём же была вина? Согласно легенде, знатный граф Стенбок-Фермор пожаловался Якоби на племянника: композитор проявлял к юноше слишком пристальный интерес «неестественного свойства»*. Якоби — сам петербургский сановник — собрал бывших правоведов и устроил тайный «суд чести». Выход предложили один: чтобы избежать позора для «чести мундира» и всего училища, Чайковский должен принять яд.
Позже исследователи добавили деталей. Будто бы на том заседании присутствовал и брат композитора Модест, который выдал Петру Ильичу смертоносное зелье собственноручно. В результате Чайковский выбрал не пистолет, а медленно действующий яд, имитирующий симптомы кишечной инфекции.
Так появилась захватывающая детективная картина: композитор даёт свой последний концерт в зале Дворянского собрания, где впервые исполняет Шестую «Патетическую» симфонию, а после пары глотков мышьяка начинает медленно угасать на глазах у изумлённых врачей. Умирает почти ровно через неделю — в точности по сценарию, придуманному его же палачами.
Почему бунт против диагноза начал родной брат
Ирония в том, что больше всех в официальную версию не поверил именно Модест Ильич, брат композитора. Он был свидетелем событий, но после смерти Петра Ильича вёл себя странно: уничтожил множество писем, запретил вскрытие, а в своих воспоминаниях путался в показаниях, как подозреваемый на допросе. Для врачей эти странности стали поводом задуматься: если диагноз «холера» — правда, чего так бояться и зачем скрывать медицинские детали?
Тайна усугублялась тем, что Шестая симфония и впрямь звучала как прощальная. Сам композитор дал ей подзаголовок «Патетическая». А в черновиках писал: «Финал — смерть, результат разрушения». Симфонию он посвятил племяннику Владимиру Давыдову, который спустя годы тоже покончит с собой. Мистика? Или всё-таки намёк, оставленный слишком откровенно.
Где правда, а где романтический вымысел
Современные историки (прежде всего Александр Познанский, автор наиболее подробной биографии Чайковского) потратили годы, чтобы разобрать эту легенду на косточки. И аргументов против неё набралось гораздо больше, чем в её защиту.
Начнём с главного. Яда, имитирующего холеру, в 1893 году не существовало. Агония Чайковского длилась четверо суток: ни один известный тогда токсин не работает столь долго и при этом не оставляет следов при вскрытии. Если бы композитор проглотил мышьяк или цианид, патологоанатомы заметили бы это сразу.
Далее — легендарный скандал с племянником графа Стенбок-Фермора. Исследователи перерыли все возможные архивы и не нашли ни подходящего мальчика, ни документальных подтверждённых связей Чайковского с этой семьёй. Сам граф, по сведениям метрических книг, не имел племянника того возраста, который фигурирует в рассказе.
При этом сама версия возникла слишком поздно. Почти полвека спустя, когда всех свидетелей той эпохи уже не было в живых. И главный её пропагандист — эмигрантка без доступа к оригиналам документов.
На что ещё указывают скептики? Если бы «суд чести» существовал, сановники предпочли бы просто замять скандал, а не убивать любимца императорской фамилии, чей талант ценила сама царская семья.
И всё-таки — холера
Что же произошло на самом деле? Медики, изучавшие историю болезни, пришли к выводу: Чайковский действительно заразился холерой, причём в тяжёлой форме. За сутки у него было около 75 приступов рвоты и диареи — клиническая картина не оставляет сомнений. А выжить в те годы при таком диагнозе могли далеко не все; композитора спасала подкожная регидратация (большая редкость для XIX века).
Трагический финал ускорила почечная недостаточность, на которую врачи просто не обратили внимания на фоне инфекции. Слишком поздно назначенное лечение привело к отёку лёгких и остановке сердца.
Почему же тело не закрыли? Одна из версий, о которой стеснялись говорить родные: по просьбе императора Александра III, большого поклонника музыки Чайковского, церемония прошла по высочайшему разрешению с отступлением от карантинных норм. Государя убедили, что опасности больше нет — и открытый гроб стал чисто политическим жестом, от которого уже не отказались.
А возможно, и вовсе человеческая халатность. Холерные эпидемии случались в Петербурге каждые несколько лет, люди умирали сотнями — к концу XIX века и врачи, и чиновники перестали соблюдать правила так же строго, как в начале.
Эпилог: зачем нам нужна эта тайна
В конечном счёте вопрос «Суд или яд?» остаётся открытым не потому, что у нас нет ответа, а потому что романтический миф о самоубийстве оказался слишком живучим. Гораздо интереснее представить гения, который уходит из жизни из-за несправедливости, собственной тайны и жестокого приговора, чем согласиться с прозаичной случайностью — стаканом сырой воды.
И всё-таки факты говорят об обратном: Чайковский не был самоубийцей. У него диагностировали «танатофобию» — навязчивый страх смерти. В его присутствии запрещалось даже произносить это слово вслух. Его мать умерла от той же холеры у него на глазах, когда ему было всего 14 лет, и воспоминания о её агонии преследовали композитора до конца.
Но даже если легенда о «суде чести» — выдумка, она уже стала частью истории русской музыки. Как и сам Чайковский, который успел написать гениальный финал «Патетической» и шагнуть в вечность, оставив нас гадать, чему верить — грязной воде из-под крана или трагическому заговору.
*запрещённая организация в РФ
