Почему Екатерина II так люто ненавидела своего сына Павла I
Отношения Екатерины Великой и ее законного наследника Павла Петровича — это не просто семейная драма со взаимными обидами. Это тридцать четыре года холодной войны, развернувшейся в декорациях Зимнего дворца. В популярной литературе этот конфликт часто сводят к примитивной формуле: умная, просвещенная мать презирала ограниченного, солдафонистого сына. Но академическая историография последних лет камня на камне не оставляет от этого мифа.
Ненависть Екатерины к Павлу не была слепой или иррациональной. Это был сложнейший узел, сплетенный из украденного материнства, политического страха, комплекса самозванки и леденящего душу сходства наследника с убитым мужем. Чтобы понять природу этой вражды, нужно препарировать ее, опираясь на факты, а не на дворцовые сплетни.
Травма рождения: украденное материнство
Все началось 20 сентября (1 октября) 1754 года. Чтобы понять отчуждение Екатерины, нужно реконструировать день появления Павла на свет. Роды были тяжелейшими. Как только младенец издал первый крик, правящая императрица Елизавета Петровна приказала завернуть его в пеленки и немедленно унесла в свои покои.
Великая княгиня Екатерина Алексеевна осталась лежать на полу, на сквозняке. К ней несколько часов никто не подходил — даже чтобы дать воды. Елизавета, одержимая идеей воспитать идеального наследника престола, попросту экспроприировала ребенка. Дочери мелкого ангальт-цербстского князя жестко указали на ее место: она была лишь инкубатором для династии Романовых.
В первые годы жизни Павел видел мать лишь эпизодически, с разрешения императрицы. Базовой психологической привязанности, которая формируется в младенчестве, между ними не возникло. Екатерина физически не знала, как это — быть матерью этого мальчика. Когда Елизавета умерла, Павлу было уже семь лет. Это был чужой, избалованный бабками-няньками ребенок со сложным характером, которого Екатерина так и не смогла, да и не захотела полюбить.
Чей он сын? Секрет Полишинеля и генетика
Один из главных аргументов, которым часто объясняют нелюбовь Екатерины — слух о том, что Павел не был сыном Петра III. Сама императрица в своих знаменитых мемуарах сделала все, чтобы заронить подозрение: отцом наследника мог быть ее первый фаворит, красавец Сергей Салтыков.
Однако современные историки видят в этих мемуарах тонкий политический расчет, а не чистосердечное признание. Екатерине было выгодно распускать слухи о незаконнорожденности сына, чтобы ослабить его права на престол.
Злая ирония судьбы (и генетики) заключалась в том, что Павел был стопроцентным Романовым-Гольштейн-Готторпским. Внешне, с годами, он приобретал все черты Петра III: тот же курносый нос, те же глубоко посаженные глаза, ту же нервозность в движениях. Но главное — он унаследовал характер отца. Его вспыльчивость, маниакальную любовь к парадам, прусской муштре и строгой регламентации всего на свете. Для Екатерины, смотревшей на взрослеющего сына, сомнений в его отцовстве быть не могло. И именно это сводило ее с ума.
Призрак убитого мужа
Здесь мы подходим к тяжелейшему психологическому триггеру. В 1762 году Екатерина свергла своего мужа Петра III. Вскоре он был убит в Ропше (и хотя прямых доказательств приказа Екатерины нет, она, как минимум, покрывала убийц — братьев Орловых).
Павлу на момент переворота было восемь лет. Он боготворил отца. По мере взросления он начал понимать, чьими руками был расчищен путь матери к трону. Павел стал для Екатерины живым упреком, ходячим призраком Ропши. Каждый раз, когда наследник демонстрировал привязанность к прусским порядкам (которые Екатерина ненавидела и с которыми боролась), он словно воскрешал убитого императора в залах Зимнего дворца. Мать видела в сыне не продолжение себя, а реинкарнацию своего главного жизненного кошмара и политического преступления.
Узурпаторша против законного монарха
Если отбросить психологию, на первый план выходит голая политика. С юридической точки зрения екатерининского времени, сама императрица находилась на троне на птичьих правах. Она была чистокровной немкой, не имевшей ни капли крови Романовых.
Когда в 1762 году Екатерина брала власть, предполагалось, что она правит как регентша до совершеннолетия Павла. В 1772 году наследнику исполнилось 18 лет. Он стал совершеннолетним. По закону и по совести мать должна была передать ему корону. Но отдавать абсолютную власть, вкус которой она уже познала, Екатерина не собиралась.
С этого момента Павел превратился в главную угрозу государственной безопасности в глазах самой императрицы. Вокруг «Малого двора» (так называли окружение наследника) начала формироваться политическая оппозиция. Видные вельможи, в том числе воспитатель Павла Никита Панин, строили планы конституционного ограничения власти Екатерины в пользу сына. Во время пугачевского бунта самозванец Емельян Пугачев, называвший себя чудом спасшимся Петром III, заявлял, что идет в Москву сажать на трон «своего сына Павла».
Наличие взрослого, законного наследника при живой императрице-узурпаторше делало Екатерину параноиком. Она не просто не любила Павла, она его панически боялась. Любой его неосторожный шаг расценивался как подготовка к бунту. За каждым гостем Гатчины (резиденции Павла) следили шпионы из Тайной экспедиции Степана Шешковского.
Идеологическая пропасть: Просвещение против Гатчины
Разрыв между матерью и сыном был еще и мировоззренческим. Они по-разному понимали, как должна функционировать Российская империя.
Екатерина была прагматиком. Ее двор утопал в роскоши, фаворитизм стал государственным институтом, законы часто подменялись милостью государыни, а дворянство получило невиданные вольности (Жалованная грамота дворянству). Она переписывалась с Вольтером и Дидро, создавая фасад просвещенной монархии.
Павел этот фасад презирал. Глядя на коррупцию, разврат екатерининских фаворитов (от Потемкина до Зубова) и расхлябанность гвардии, он приходил в ярость. Его идеалом было средневековое рыцарство в сочетании с прусской дисциплиной. Для Павла закон должен был быть один для всех — и для крестьянина, и для князя. В своей Гатчине он создал мини-государство с идеальным, по его меркам, порядком: суровым, аскетичным, бездушным, но честным.
Екатерина называла его увлечения «тяжелым багажом» и считала, что Павел погубит все ее имперские завоевания, если дорвется до власти. Он казался ей безумцем, хотя на деле был просто человеком другой эпохи и другой системы координат.
Последний удар: завещание, которое сожгли
Кульминацией этой ненависти стал план Екатерины лишить Павла престола окончательно. Она решила повторить со своим сыном то, что когда-то Елизавета сделала с ней.
Екатерина забрала у Павла его старших сыновей — Александра и Константина — и воспитывала их сама, не подпуская родителей. Старшего, Александра, она целенаправленно готовила к управлению империей. В последние годы жизни императрица открыто игнорировала Павла. Ему не давали государственных должностей, не допускали к командованию армией в реальных войнах, держали на голодном финансовом пайке.
К осени 1796 года в кабинете Екатерины лежал готовый манифест об отстранении Павла от престолонаследия и передаче короны внуку, Александру Павловичу. Оглашение было назначено на 24 ноября (день тезоименитства императрицы).
Лишь внезапный апоплексический удар, настигший Екатерину утром 5 (16) ноября, сломал этот план. По одной из самых достоверных версий, как только императрица испустила дух, канцлер Безбородко лично указал прибывшему Павлу на папку с роковым завещанием матери. Пакет полетел в горящий камин.
Подводя итог, можно утверждать: Екатерина II не была чудовищем, лишенным материнских чувств (она страстно любила своих внебрачных детей, например, Алексея Бобринского). Ее ненависть к Павлу — это трагедия власти. В автократической системе монарх не может позволить себе роскошь любить того, кто является его главным политическим конкурентом. Павел был для нее живым напоминанием о грехе узурпации и постоянной угрозой трону. Она ненавидела его не как мать сына, а как политик — своего неизбежного преемника.
