«Нетрудовой народ»: почему русские крестьяне не любили казаков
Казаки и крестьяне — две ветви одного дерева, которые почему-то веками не могли сойтись. И дело не в простой бытовой неприязни, а в глубоком социальном, экономическом и культурном расколе, который прошёл через всю историю Российской империи и в итоге трагически разрешился в годы Гражданской войны.
От боевых холопов к степной вольнице
Казачество формировалось как сложное этносоциальное явление, и его происхождение — отдельный и до сих пор дискуссионный вопрос. Лев Гумилёв в книге «От Руси к России» определил казаков как субэтнос — компактную группу внутри русского народа, которая со временем обособилась, выработала собственную культуру, обычаи и моральные ценности. Другие исследователи, например академик Ю.В. Бромлей, также характеризовали казачество как субэтнос, отмечая у него признаки, близкие к самостоятельному этносу.
Изначально казаки были служилыми людьми. Они входили в Донское, Яицкое и другие воинские формирования, жили у крупных землевладельцев на полном обеспечении и собственными поселениями не владели. Поворотным моментом стал Великий голод 1601–1603 годов, когда три неурожайных года подряд обрушили хозяйство страны. Бояре, не в состоянии прокормить свои казачьи отряды, попросту выгоняли их вон. Бывшие «боевые холопы» уходили в степи «украин» — окраинных земель Руси и Речи Посполитой. Сначала промышляли грабежом на больших дорогах, потом обустраивали станицы и сечи.
Иван Грозный в 1574 году в ответ на жалобы ногайского князя на разбойные нападения вольных людей прямо предложил ему своими силами уничтожить донских казаков, которые «не по нашему велению на Дону живут». Это важный штрих: на раннем этапе казаки для московской власти были не опорой, а проблемой.
«Гулящий, нетрудовой народ»
Само выражение «нетрудовой народ» — не публицистический ярлык. Историк Николай Ульянов в работе «Происхождение украинского сепаратизма» привёл массу цитат из польских и русских документов, в которых казаки характеризовались именно так. Простые землепашцы считали их «гулящим, нетрудовым народом» с диким нравом. Мирным работящим людям казаки казались «враждебной стихией», неуправляемой и живущей по каким-то своим законам.
Тут есть важный нюанс. Казаки действительно не пахали — по крайней мере, на ранних этапах своего существования. В постановлении казачьего круга 1690 года прямо требовалось «не пахать и хлеба не сеять», а нарушителей — бить до смерти и грабить. Причина была прагматичной: казаки знали, что там, где появятся возделанные поля, непременно придут феодальные повинности. Пахотный труд ассоциировался с крепостной неволей, а вольница — с войной, охотой и рыболовством. «Казак был твёрдо убеждён, что труд постыден для казака», — писал генерал-майор Исаак Быкадоров, сам выходец из донского казачества.
Для крестьянина, весь век гнувшего спину на барина, человек, который не пашет, но живёт сытно и носит оружие, был по определению чужаком. Сословная психология работала безотказно: труд воспринимался как норма, а уклонение от него — как либо грех, либо бунт, либо разбой.
«Мы — Рассея, да не то, что вы»
Социальная пропасть между казаками и крестьянами имела и идеологическое измерение. Казаки не считали себя частью русского крестьянского мира. Принципиально противопоставляли себя «мужику» — в том числе русскому — и солдатам, к которым относились с нескрываемым презрением.
Этнограф Михаил Харузин в конце XIX века зафиксировал характерный разговор мужика и казака около шинка. Казак называл мужика «русским» и считал Русь «проклятой». Мужик возражал: «Да ты-то кто? Ведь и ты оттуда же, и ты Русь…» — «Как это я Русь? — удивлялся казак. — Мы — Рассея, да не то, что вы: вы — мужики, а мы казаки, царские, значит, слуги. Вот оно что…».
Путешественник Михаил Венюков, обследовавший казачьи станицы, писал о «тяжёлой смеси казармы и монастыря», о «внутренней недоброжелательности, которую испытывает всякий казак к русскому европейцу, почти нескрываемой, тяжёлой и язвительной». Лев Толстой, напротив, уважал казаков и считал, что вся история России буквально сделана их руками. Но крестьяне разделяли не восторги Толстого, а скорее недовольство Венюкова.
Гумилёв называл эту черту «комплиментарностью» — подсознательной симпатией к «своим» и антипатией к «чужим». Для казаков «чужими» оказывались не поляки и не татары — с теми как раз можно было воевать и торговать, — а собственно русские крестьяне, живущие по соседству.
Земля: корень конфликта
Экономическая подоплёка была, пожалуй, самой острой. К началу XX века в Российской империи существовало одиннадцать казачьих войск. Казаки владели землёй на правах сословной привилегии — в обмен на военную службу. Не платили подушной подати, не несли обычных крестьянских повинностей. На Дону одно казачье хозяйство в среднем имело в пользовании 16,9 десятин земли, коренные крестьяне, рождённые на Дону, — 15,1. А иногородние крестьяне, не принадлежавшие к казачьему сословию, располагали в среднем всего 7,7 десятины.
Иногородние — то есть пришлые, не казаки — оказывались в самом бесправном положении. Казачьи власти не допускали их к участию в сельском управлении, накладывали всевозможные повинности и поборы. За выпас скота на общественном выгоне — плата. За обучение детей в станичной школе — высокая плата, и то лишь при условии, что оставались места после приёма детей казаков. Иногородние не имели права на получение медицинской помощи из войсковых источников. В случае неурожая рассчитывать на помощь из войсковых запасных магазинов они не могли.
Но и сами казаки не были едины. Снаряжение казака на службу — строевой конь, обмундирование, оружие — обходилось семье в 250–300 рублей, что равнялось годовому бюджету хозяйства. К концу XIX века, по данным правительственной комиссии, обследовавшей Донское войско, значительная часть казачьих хозяйств не могла снарядить сына на службу, не распродав скот и не влезнув в долги. Только 22% хозяйств на Кубани могли безболезненно снарядить одного члена семьи. 35% не имели такой возможности без помощи.
Парадокс заключался в том, что привилегия, за которую приходилось платить непосильную цену, переставала быть привилегией. Крестьянин платил подати ежегодно и понемногу; казак — редко, но так, что трещало всё хозяйство. И винил в своих трудностях не царя, а местных и иногородних крестьян, у которых земли было меньше. Крестьяне же видели, что казаки живут богаче и пользуются привилегиями. Круг замыкался.
Каратели и нагайки
Была и ещё одна сторона — репрессивная. В каждом крупном городе империи стояла казачья сотня, которую использовали для разгона забастовок, стачек и крестьянских волнений. Казаки выезжали на усмирение, как правило, без огнестрельного оружия — в ход шли нагайки. Для крестьянина, избитого нагайками за недоимки или за попытку отстоять свои права, не имело значения, что его порют не по личной злобе, а по приказу. Перед ним был конкретный человек в папахе.
Власть пестовала казачью исключительность, противопоставляла казачье сословие остальным. После восстания декабристов самодержавие искало новую социальную опору и нашло её среди казаков. С 1827 года наследник престола одновременно являлся верховным атаманом всех казачьих войск. Николай II считал своей обязанностью на Пасху первым делом поцеловать каждого из конвоя.
Казаки сыграли решающую роль в подавлении Первой русской революции 1905–1907 годов. Революционно настроенная часть общества называла их «нагаечниками» и «опричниками». Сами казаки службу не любили, но выполняли — присяга есть присяга. Впрочем, и в их среде назревало недовольство полицейскими функциями, доходившее порой до открытого неповиновения.
Расплата
Когда царизм пал, народ не забыл обид. После революции 1917 года казаки решили, что их служба окончена — присяга Романовым недействительна, жить с «лапотниками» и «мужиками» они не желали. На территориях казачьих войск развивалось движение за автономию. Большевики сыграли на сословной вражде и обернули её в свою пользу. 24 января 1919 года было подписано циркулярное письмо ЦК РКП(б), положившее начало политике расказачивания.
Но глубинные причины трагедии лежали не в 1919 годе, а в столетиях сословного неравенства, земельного конфликта и взаимного отторжения. Власть предпочитала не замечать проблемы, пока они не выливались в кровавые бунты. И когда давление наконец прорвало плотину, за счёты платили не те, кто консервировал систему, а те, кто в ней жил — с обеих сторон.
История казачества и крестьянства — это не история «плохих» и «хороших». Это история о том, как сословные привилегии, даже купленные дорогой ценой, неизбежно создают пропасть. И о том, что социальная инженерия, которая противопоставляет одни группы другим, всегда заканчивается катастрофой — просто потому, что счастье одних за счёт других счастьем не является.
