«Сущий дьявол в бою»: как бывший зэк Владимир Подгорбунский стал героем-разведчиком
В официальных документах он значится как гвардии капитан, командир разведывательной роты, Герой Советского Союза. В мемуарах генералов — как «гений разведки» и человек, которого сам командующий танковой армией Михаил Катуков предпочитал не приказывать, а просить. А в личном деле — как воспитанник Читинского детского дома, к девятнадцати годам имевший за плечами несколько судимостей и побегов из колонии. Владимир Подгорбунский прожил всего 28 лет, но успел пройти путь, который впору было бы счесть литературной выдумкой, если бы он не был подтверждён наградными листами, воспоминаниями сослуживцев и архивными документами.
Мальчик из детдома, которого война сделала другим человеком
Биография Подгорбунского начинается трагически. Он родился в 1916 году в Чите, отца не стало в годы Гражданской, мать уехала в Москву и вскоре умерла, и мальчик оказался в детском доме . Голод, нужда, улица — всё это привело к тому, что к совершеннолетию он имел за спиной колонию для несовершеннолетних и несколько побегов. В лагере судьба свела его с репрессированным полковником-танкистом, который перед смертью взял с него слово стать порядочным человеком. Подгорбунский написал письмо «всесоюзному старосте» Михаилу Калинину с просьбой о досрочном освобождении — и, что удивительно, получил его . В 1936 году его направили служить в танковую часть, где он освоил специальность механика-водителя. После демобилизации он работал на фабрике в Иванове — и там его застала война .
Сам Подгорбунский позже говорил, что война дала ему второй шанс, и он словно родился заново . Это не красивая фраза для биографии. В 1942 году старший сержант Подгорбунский получил медаль «За отвагу» — награду, которую давали исключительно за личное мужество в бою. В наградном листе сухо перечислено: подбил фашистский танк из противотанкового ружья, а когда ружьё вышло из строя, взял пулемёт у убитого красноармейца и рассеял до взвода пехоты противника . Тогда же ему присвоили офицерское звание и приняли в партию — вопреки прошлому, о котором в характеристиках предпочитали не распространяться.
«В бою — сущий дьявол»
Летом 1943 года Подгорбунский добился перевода в разведку. Его назначили командиром взвода автоматчиков разведывательной роты 1-й механизированной бригады — в самый разгар боёв на Курской дуге . Именно здесь проявилась черта, которую командир бригады полковник Фёдор Липатенков описал военному журналисту Юрию Жукову с предельной откровенностью: «Да, оригинальный человек. Удивительные дела совершает… Не всегда он может соблюдать дисциплину, поэтому иногда имеет неприятности с командованием. Но зато в бою — сущий дьявол. Такое иногда сотворит, что прямо не верится. А пошлёшь проверить — всё точно» .
Эта характеристика требует пояснения. Подгорбунский не был удобным офицером. Он ходил в разведку при всех регалиях — с погонами, наградами и гвардейским значком, хотя по уставу их полагалось сдавать перед заданием . Он мог надерзить начальству, мог поступить не по инструкции. Но когда дело доходило до выполнения задачи, результат был неизменно точным. Даже Никита Хрущёв, тогда член Военного совета фронта, после личного разговора с ним заметил: «Блатная накипь постепенно сойдёт, пустяки… А человек, по-видимому, незаурядный» .
Один из эпизодов, который лучше всего передаёт его манеру, произошёл при захвате «языка». Разведчики бесшумно вошли в блиндаж, где трое немцев слушали пластинки. Двоих прикончили ножами, третьего с кляпом во рту поволокли в тыл. И тут Подгорбунский заметил, что патефон продолжает играть. Он вернулся, аккуратно поставил мембрану на начало пластинки — и из блиндажа снова понёсся весёлый тирольский вальсок, будто ничего не случилось . Это не бравада. Это понимание того, что звук не должен измениться, иначе тревогу поднимут раньше времени.
Казатин: 29 человек против трёх с половиной тысяч
Главный подвиг Подгорбунского, за который он получил Золотую Звезду, произошёл в конце декабря 1943 года. Разведгруппа под его командованием — два танка Т-34 и 29 человек на броне — обошла немецкую оборону и с тыла ворвалась в Казатин, важнейший железнодорожный узел, через который шло снабжение группы армий «Юг» . Разведчики промчались по улицам, уничтожая огневые точки, вышли к привокзальной площади и расстреляли эшелон, в котором находились штабные офицеры танковой дивизии. Сапёры подорвали стрелки, отрезав пути отхода .
Цифры, которые приводит начальник разведотдела штаба армии полковник Соболев, звучат неправдоподобно: в момент появления группы Подгорбунского в Казатине находилось около трёх с половиной тысяч солдат и офицеров противника . Успех объяснялся не числом, а внезапностью и тем психологическим шоком, в который впали немцы, потеряв способность к организованному сопротивлению. Это была не безрассудная атака, а точный расчёт на то, что противник не успеет сориентироваться. Подгорбунский умел использовать страх врага как оружие.
За этот бой 1 января 1944 года его представили к званию Героя Советского Союза . Но получить награду он не успел.
Гибель и память
19 августа 1944 года во время разведывательного рейда в тыл противника группа Подгорбунского попала в засаду. Командир был ранен в ногу, при эвакуации машина снова попала под огонь. Он погиб . Тело разведчики вывезли только через сутки. По одной из версий, его опознали по зажатой в руке Звезде Героя, которую он получил незадолго до гибели . Похоронен он в польском Сандомире, в братской могиле .
Дочь Подгорбунского, Галина, родилась уже после его смерти — он просил в письмах, чтобы девочку назвали именно так. В 2025 году она приезжала в Читу, в те места, где прошло его детство, и передала в школьный музей письма отца . В Чите его имя носит улица, на территории бывшего детского дома установлен бюст .
История Подгорбунского — это не просто история о храбрости. Это история о том, что война, при всех её ужасах, иногда становится пространством, где человек, которому общество давно вынесло приговор, получает возможность доказать обратное. Он не оправдывал своё прошлое и не пытался его забыть. Он просто воевал так, что командиры, знавшие о его судимостях, закрывали на них глаза — потому что результаты его работы были важнее анкетных данных. И если у этой истории есть мораль, то она проста: человек стоит не того, что записано в его личном деле, а того, что он делает, когда на него смотрят не с подозрением, а с надеждой.
