Какие русские слова означали совсем не то, что сейчас
Язык меняется медленнее, чем мода, но быстрее, чем кажется. Открываешь «Русскую Правду» или письмо XVIII века — слова вроде бы знакомые, а смысл ускользает. «Позор», «прелесть», «негодяй», «подлый» когда-то означали совершенно другое, и зная это, начинаешь иначе читать и летописи, и Пушкина. Разберём несколько самых показательных примеров — только те, что подтверждаются словарями Срезневского, Фасмера, Черных и работами Виноградова.
Позор, на который ходили смотреть
«Позор» образован от того же корня, что «зреть», «взор», «зритель». В древнерусском и церковнославянском это просто зрелище — то, на что смотрят. Срезневский в «Материалах для словаря древнерусского языка» приводит примеры, где «позор» означает буквально представление, спектакль, а «позорище» — место, где его дают. Ещё в конце XVIII века Державин спокойно пишет о «позорище» в значении «театр», и никто не вздрагивает.
Смысл сместился, когда зрелищем стало наказание. Преступника выставляли «на позор» — напоказ, у столба, на площади. Из этого «выставления» и выросло нынешнее значение — стыд, бесчестье. Любопытно, что у западных славян слово осталось нетронутым: чешская табличка «Pozor!» означает всего лишь «Внимание!», и русские туристы в Праге до сих пор над этим смеются.
Прелесть, от которой спасались
Слово, которое сегодня звучит нежнее некуда, несколько веков было почти ругательством. «Прелесть» — от «лесть», а «лесть» в древнерусском — это обман, коварство, хитрость. «Прельстить» значило обмануть, сбить с пути, соблазнить ложью. В церковной литературе «прелесть» — одно из главных обозначений дьявольского наваждения: монах, впавший в прелесть, — это человек, принявший бесовский обман за духовное откровение. Богословский термин «духовная прелесть» сохраняет это значение до сих пор.
Виктор Виноградов в «Истории слов» показывает, как в XVIII веке, под влиянием светской культуры и французского charme, слово начало светлеть: обольщение стало очарованием, обман — обаянием. У Пушкина «прелесть» уже почти всегда положительная, но ещё с оттенком соблазна: «чистейшей прелести чистейший образец». Сегодняшнее умилённое «какая прелесть!» средневековый книжник понял бы как «какой ужасный обман».
Подлый и негодяй: не характер, а сословие
Оба этих слова сначала описывали не человека, а его положение в обществе. «Подлый» в документах петровской эпохи — технический термин. «Подлые люди», «подлое сословие» — это податные сословия, простонародье, те, кто «подле», внизу. В указах и ведомостях XVIII века так называли крестьян и посадских без всякого осуждения — просто классификация. Нравственное значение — «низкий душой» — слово приобрело к концу XVIII века, и Виноградов связывает этот сдвиг с тем, что дворянская культура переносила сословную оценку на моральную: если человек «низкого» происхождения, то и поступки его «низкие». Со временем сословный смысл отпал, остался только нравственный.
«Негодяй» — слово из рекрутских списков. Когда деревня выставляла рекрута, его осматривали; тот, кто по росту, здоровью или увечью «не годился» в солдаты, записывался как «негодяй» — негодный. Никакого презрения в этом не было, скорее наоборот: негодяй оставался дома, при семье, и ему завидовали. Переход к значению «мерзавец» произошёл в XIX веке, и механизм тот же — слово, обозначавшее непригодность к чему-то конкретному, стало обозначать непригодность вообще, человеческую.
Врач, который врал
Это один из любимых примеров этимологов, и он подтверждается Фасмером. «Врач» образован от глагола «врать» — но не в нынешнем значении. Древнее «врать» означало «говорить», «заговаривать», «бормотать». Врач — тот, кто лечит словом, заговором; в болгарском языке «врач» до сих пор означает колдуна, знахаря. Лечение заклинанием в архаической культуре было делом обычным, и ничего обидного в названии не было.
Значение «говорить неправду» у глагола «врать» появилось позже — вероятно, через «болтать пустое». Ещё у Пушкина в «Капитанской дочке» Савельич говорит: «Полно врать пустяки» — и здесь «врать» ближе к «болтать», чем к «лгать». Так и получилось, что врач «врёт», а лжец «лечит» — слова разошлись, а родство осталось.
Неделя, в которую ничего не делали
«Неделя» — буквально «не делать», день без дела. Так в древнерусском называли воскресенье, выходной. Отсюда «понедельник» — день после недели, то есть после воскресенья. Семидневный цикл тогда назывался «седмицей» — слово, которое и сейчас живёт в церковном календаре.
В украинском, белорусском, польском, чешском воскресенье до сих пор называется «неділя», «нядзеля», niedziela, neděle. В русском же слово переехало с одного дня на все семь, а освободившееся место занял церковный термин «воскресенье». Когда это произошло — предмет спора, но к XVII веку сдвиг уже завершился.
Гость с товаром
Былинный Садко — «богатый гость» — не человек, который пришёл в гости, а купец. В древнерусском «гость» — это прежде всего торговец, чаще иноземный или ведущий дальнюю торговлю. Отсюда «гостиный двор» — не постоялый дом, а торговые ряды с складами; отсюда «гостиная сотня» — высший разряд московского купечества XVI–XVII веков. Исходное значение, восстанавливаемое Фасмером, — «чужой, пришелец», и это роднит «гостя» с латинским hostis, которое, правда, означало «враг». Чужака можно было и принять, и не принять; в русском языке возобладало гостеприимство, и купец-чужак постепенно стал просто тем, кого ждут к столу.
Задница в «Русской Правде»
Открывая Пространную редакцию «Русской Правды», неподготовленный читатель спотыкается о раздел «о заднице». Речь идёт о наследстве. «Задница» — то, что остаётся «зади», позади человека после его смерти: имущество, двор, скот. «Аже смерд умреть без детей, то задница князю» — если смерд умрёт бездетным, наследство отходит князю. Слово было юридическим термином и просуществовало в этом значении несколько веков, пока не было вытеснено «наследством» и не сползло в разговорный низ. Срезневский фиксирует его в деловых документах без малейшей иронии.
Живот, жир и трус
Три коротких примера напоследок. «Живот» — жизнь: «не щадя живота своего» значит «не щадя жизни», а не брюха. Одновременно «живот» означал имущество, пожитки, скот — то, чем живут. «Жир» в «Слове о полку Игореве» — изобилие, богатство: «погрузи жиръ во дне Каялы» — князь утопил достаток в реке Каяле. Переносить это на сало летописцу не пришло бы в голову.
«Трус» же означал землетрясение — «бысть трус велик» читаем в летописях под разными годами. Корень тот же, что в «трястись». Человек, который трясётся от страха, стал «трусом» значительно позже, и это тот редкий случай, когда слово поменяло не оттенок, а сам предмет — с природной стихии на человека.
