Тюрьмы и каторги: как содержали заключённых в XIX веке
Когда говорят о русской тюрьме XIX века, в памяти всплывают хрестоматийные образы: кандалы, серые халаты, мрачные коридоры и бесконечная сибирская дорога. Этот образ не лжив, но он неполон. За фасадом каторжного ужаса скрывалась система, которая меньше всего напоминала продуманный механизм наказания. Она была импровизацией, скроенной из сословных предрассудков, фискальных интересов и бюрократической неразберихи. И если присмотреться к тому, как в действительности содержали заключённых, обнаружится странная картина: рядом с чудовищными условиями существовали правила, которые сегодня показались бы почти либеральными. Противоречие это не случайно. Оно и есть портрет империи, которая пыталась наказывать, не тратя денег, и исправлять, не меняя основ.
Сибирь как «огромная тюрьма без крыши»
Главным изобретением русской пенитенциарной системы XIX века была не тюрьма в привычном смысле, а ссылка. С начала столетия и до революции за Урал отправили более миллиона заключённых и членов их семей . Историк Дэниел Бир, автор монографии «Дом мёртвых», называет Сибирь «огромной тюрьмой без крыши» — и это точная метафора. Границы этой тюрьмы определялись не стенами, а расстоянием. Человека не запирали. Его просто вывозили так далеко, что возвращение становилось предприятием, сопоставимым по сложности с побегом из крепости.
У ссылки было два хозяина, и они плохо ладили между собой. Первый — наказание. Второй — колонизация. Государство хотело, чтобы каторжники и поселенцы освоили пустующие земли, наладили хозяйство, укрепили окраины. На практике, как отмечает Бир, вместо армии трудолюбивых колонистов империя получала «полуголодных отчаявшихся бродяг» . Люди, которых вырывали из привычной среды и бросали в незнакомый климат без средств и навыков, редко становились образцовыми земледельцами. Они спивались, болели, уходили дальше в тайгу или возвращались — нелегально, с фальшивыми документами, рискуя новым сроком.
Тюрьма, которой никто не управлял
Внутри самой империи тюремное дело долго оставалось без единого центра. До 1879 года тюрьмами ведали Министерство внутренних дел, Министерство юстиции, военное и морское ведомства, а монастырские тюрьмы подчинялись даже Синоду . У каждого ведомства были свои представления о том, как содержать арестантов, сколько на них тратить и кому подчиняться. Единых норм по площади камер, питанию или медицинскому обеспечению не существовало. Губернские тюрьмы отличались друг от друга разительно — не потому, что так задумано, а потому что система росла стихийно.
Попытки навести порядок предпринимались не раз. В 1819 году был создан Попечительный комитет о тюрьмах, который должен был улучшать содержание заключённых и заботиться об их нравственном исправлении . В 1845 году Николай I, впечатлённый лондонской Пентонвильской тюрьмой, поручил разработать проект сети одиночных тюрем по английскому образцу. Подсчёт показал, что для обеспечения местами всех приговорённых по суду потребуется 23 миллиона рублей серебром . На этом проект и закончился. Денег не было. Реформа 1879 года, наконец, централизовала управление тюрьмами, но и она не принесла быстрых перемен: тюрьмы по-прежнему не хватало средств и квалифицированных надзирателей .
Пайок, прогулки и «летний клуб» на Шпалерной
А теперь самое интересное. Если отвлечься от общих рассуждений о «царском режиме» и посмотреть на повседневность, картина окажется сложнее. В конце XIX века заключённый получал в день 127 граммов мяса, 30 граммов сала и 800 граммов хлеба. На завтрак — чай и каша, на обед — суп или борщ с мясом, на ужин — рыбный суп. Беременным и кормящим женщинам выдавали улучшенную пищу . Это не гастрономический рай, но и не голодная смерть. Норма была привязана к солдатскому пайку — государство кормило арестанта примерно так же, как рядового армии.
Казённую одежду и обувь обязаны были носить только бродяги. Остальные могли оставаться в своём, если вещи были приличными. В некоторых тюрьмах разрешалось иметь собственную постель. Заключённых ежедневно выгуливали во дворе или саду. Грамотным выдавали литературу духовно-нравственного содержания, приходили священники, выписывались газеты и журналы . Подследственные, ещё не получившие срока, не были обязаны работать — но если хотели заработать, им платили.
Особенно показательны воспоминания народника Николая Чарушина о петербургском доме предварительного заключения на Шпалерной. Шестиэтажное здание было прорезано вертикальными каналами для нечистот, и заключённые приспособили их для перестукивания. Летом они открывали окна, взбирались на подоконники, переговаривались с соседями из других камер и пели хором. Потом между фасадами протянули бечёвки — «кони», по которым передавали записки, книги, провизию и даже одежду . Охрана смотрела на это сквозь пальцы. Это не значит, что тюрьма была курортом. Это значит, что режим в ней определялся не столько законом, сколько людьми и обстоятельствами. Где-то было так. Где-то — иначе.
Каторга: когда наказание опережало возможности
Настоящий ужас начинался не в губернских тюрьмах, а на каторге. И здесь система дала самый наглядный сбой. В 1869 году было решено создать образцовую каторжную колонию на Сахалине. Глава Главного тюремного управления Михаил Галкин-Враской считал остров идеальным местом: отдалённость, суровый климат, малочисленное местное население . На практике всё пошло не так. Климат оказался слишком суровым для земледелия, на котором строился расчёт. Поселенцы требовали постоянного подвоза продовольствия. Транспортировка была дорогой. А побеги, которые чиновники считали маловероятными, оказались делом обычным .
Сахалин стал самым ярким, но не единственным примером разрыва между замыслом и реальностью. Каторжные работы в Нерчинских рудниках, о которых писал ещё Достоевский, тоже не были образцом организации. Труд заключённых использовался там, где государству не хватало вольнонаёмных рук, — но эффективность этого труда была низкой, а смертность и болезни — высокими. Американский журналист Джордж Кеннан, проехавший по Сибири в 1880-х, начинал как сторонник царского правительства, но после увиденного вернулся в США убеждённым критиком системы и сторонником революционных перемен в России . Его книга «Сибирь и система ссылки» стала одним из самых подробных свидетельств о том, как устроена эта «тюрьма без крыши» изнутри.
Что это было на самом деле
Русская тюрьма XIX века не была ни последовательно жестокой, ни последовательно гуманной. Она была плохо управляемой. Сословный принцип сохранялся даже здесь: до 1863 года телесные наказания применялись к податным сословиям и не применялись к привилегированным . Ссылка служила одновременно наказанием и инструментом колонизации, и эти две цели мешали друг другу. Тюремная реформа 1879 года опоздала на десятилетия и не имела денег на воплощение. А в повседневности всё зависело от конкретного смотрителя, конкретной губернии, конкретного года.
Именно эта неровность и делает историю русской тюрьмы такой показательной. Она отражает не силу государства, а его ограниченность. Империя могла сослать миллион человек, но не могла обеспечить им сносные условия. Она могла построить грандиозные планы о сахалинской колонии, но не могла заставить климат работать на эти планы. И в этой щели между замыслом и исполнением помещалась реальная жизнь заключённых — с пайком в 127 граммов мяса, с бечёвками между окнами, с побегами, болезнями и надеждой, которая умирала последней.
