Вскрытие могилы Павла I: что ужаснуло советских учёных
Есть в истории русских царских некрополей сюжет, который долгие десятилетия существовал исключительно в форме шёпота. Не документ, не официальный отчёт, не статья в научном журнале — а цепочка пересказов, где каждый следующий рассказчик добавлял деталь, от которой у слушателя стыла кровь. Речь о вскрытии могил в Петропавловском соборе, которое якобы проводили большевики в двадцатые годы. И если истории про нетленного Петра и пустой гроб Александра I ещё укладывались в рамки привычных легенд, то то, что рассказывали про Павла I, выходило за пределы простого политического вандализма. Это было столкновение с чем-то, что не поддавалось рациональному объяснению.
Некрополь, который стал мишенью
Петропавловский собор в Петербурге был не просто архитектурным памятником. С момента основания города он служил усыпальницей императорской династии. Начиная с Петра I и заканчивая Александром III, почти все российские самодержцы нашли там последний приют . Такая концентрация символов старой власти не могла не привлекать внимания новой, антимонархической. Ещё при Временном правительстве с надгробий сняли всё, что имело отношение к драгоценным металлам: иконы, венки, памятные медали . Но разговоры о вскрытии самих гробниц начались позже, в двадцатых годах, когда к идеологическому рвению добавились поиски ценностей и, по некоторым свидетельствам, желание окончательно «похоронить» царизм — уже буквально .
Свидетельства, у которых нет первоисточника
Самый известный рассказ принадлежит ленинградскому профессору Красускому. Он ссылался на свою тётку, которая общалась с человеком, якобы принимавшим участие в эксгумации. По этим словам, тело Петра Великого оказалось практически нетронутым тлением — настолько, что покойный император выглядел в точности как на парадных портретах. На груди у него нашли большой золотой крест, который комиссия немедленно изъяла .
Харьковский профессор Ангелейко в личной переписке приводил похожие сведения, полученные от некоего Шмита, чей отец был участником событий. Шмит-старший подтверждал историю про Петра, но добавлял сенсацию: гробница Александра I оказалась пустой. Это обстоятельство тут же связали с легендой о старце Фёдоре Кузьмиче, в которого якобы перевоплотился император, инсценировав собственную смерть .
А в 1933 году в Париже русский эмигрант Борис Николаевский опубликовал статью, где со ссылкой на письмо одного из сотрудников ГПУ описал вскрытие гробниц Николая I и двух Александров. С останков снимали ордена и драгоценности. Но когда очередь дошла до Павла I, произошло то, что заставило даже видавших виды чекистов отшатнуться.
Гримаса, которую не смогла скрыть маска
Обстоятельства смерти Павла Петровича хорошо известны. В ночь на 12 марта 1801 года он был убит в своей спальне в Михайловском замке. Заговорщики — пьяные, разъярённые, действовавшие грубо — избили императора и задушили его шарфом . Лицо покойного было обезображено настолько, что перед похоронами его пришлось покрыть восковой маской. Маска должна была скрыть следы насилия и придать лицу монарха умиротворённое выражение.
Но воск — материал недолговечный. За десятилетия, проведённые в сыром подвале собора, маска деформировалась, оплавилась, сместилась. И когда комиссия открыла саркофаг, перед ней предстал не умиротворённый лик, а расколотый череп с застывшей на нём гримасой смертельного ужаса . Именно эта деталь — не золото, не ордена, не политические соображения — стала тем самым «ужасом», о котором шептались. Восковая маска, созданная, чтобы скрыть правду о насильственной смерти, со временем сама стала её свидетельством.
Почему историки не верят этим рассказам
Здесь самое время остановиться и задать неудобный вопрос. Если вскрытие действительно имело место, где документы? Советская власть, при всей своей репутации, отличалась почти маниакальной скрупулёзностью в протоколировании подобных акций. Вскрытия мощей святых в двадцатые годы фиксировались с подробностями, которые сегодня кажутся почти сюрреалистичными: описывали каждую косточку, каждую тряпку, найденную в раке. Большевики не стеснялись публиковать эти отчёты — наоборот, они были инструментом антирелигиозной пропаганды .
Но про вскрытие императорских гробниц в Петропавловском соборе нет ни одного официального протокола. Ни единого документа. Только пересказы — причём все они, если проследить цепочку, восходят не к прямым участникам, а к людям, которые «слышали от кого-то, кто знал человека, который там был» . Профессор Красуский узнал от тётки, тётка — от знакомого. Профессор Ангелейко — от Шмита, Шмит — от отца. Николаевский — от товарища, товарищ — от обладателя письма. Ни в одном случае мы не имеем свидетельства из первых рук.
Есть и ещё один нюанс. В двадцатые годы в Петропавловском соборе действительно проводились работы — но связаны они были скорее с изъятием ценностей из надгробий, а не с эксгумацией тел. Вскрывать саркофаги, в которых, по понятиям того времени, не было ничего, кроме разложившихся останков и, возможно, перстней да крестов, было занятием бессмысленным с точки зрения пополнения казны. А для идеологической борьбы хватало и того, что собор превратили в музей.
Что остаётся, если убрать легенду
Тогда получается, что истории про расколотый череп Павла — это просто фольклор? Не совсем так. Даже если формально вскрытия не было или оно было не таким, как описывают, эти рассказы сами по себе — исторический источник. Они говорят о том, как в советском обществе (и в эмиграции) воспринимали большевистскую власть. Образ власти, способной надругаться над могилами, вскрыть гробы, снять кресты с мёртвых царей — это образ, который создавался и культивировался в определённой среде. И в этом смысле «ужас» советских учёных (если они действительно испытывали ужас) был ужасом не перед мистикой, а перед тем, что они сами делали.
Но есть и другая сторона. Восковая маска на лице Павла — факт, зафиксированный в документах, связанных с погребением. Она действительно существовала. И она действительно должна была скрыть следы насилия. То, что она со временем разрушилась, — тоже факт, не требующий эксгумации. Любой, кто знаком с историей погребальных практик, знает: воск не вечен. Через сто лет в сыром склепе от него остаются бесформенные фрагменты. И если представить, что саркофаг открыли, ничего, кроме этого, увидеть было нельзя.
Так что ужас, если он был, имел иную природу. Не мистическую, а моральную. Люди, открывшие гробницу, увидели не призрака и не нетленные мощи. Они увидели то, что сами же и сделали: прах человека, убитого за власть, которую он пытался удержать, и маску, которая должна была скрыть это убийство, но не смогла. А документов нет потому, что фиксировать это было незачем. Или потому, что фиксировать было стыдно.
