Почему подделать советский рубль было практически невозможно
В истории мировых валют есть странный пробел. О фальшивых долларах написаны библиотеки, фунт стерлингов подделывало целое ведомство Третьего рейха, в Италии послевоенных лет лиры печатали в гаражах. Советский рубль в этом ряду почти не упоминается. За семьдесят лет страна знала считанные случаи, когда подделка оказывалась настолько хороша, что её не ловили на первой же кассе. Причина не в том, что рубль был чудом полиграфии, хотя полиграфия была отличная. Причина в том, что против фальшивомонетчика работало сразу всё: бумага, краска, закон, экономика и даже обычная советская очередь.
Наследство царского печатника
Начинать надо не с 1917 года, а с 1890-го. Тогда служащий петербургской Экспедиции заготовления государственных бумаг Иван Орлов запатентовал способ, который до сих пор носит его имя. Орловская печать позволяет нанести несколько красок с одной формы за один прогон, так что цвета переходят друг в друга без зазора и без наложения. На обычном станке каждый цвет печатают отдельно, и как ни выравнивай, границы «плывут» на доли миллиметра. У Орлова они не плыли вообще: тонкая линия узора могла начинаться синей, становиться зелёной и заканчиваться оранжевой, оставаясь при этом одной линией.
Первая купюра по этому способу — 25 рублей образца 1892 года — вышла в 1894-м и произвела фурор на европейских выставках. Повторить технологию было трудно даже государственным типографиям других стран, а подпольному мастеру — почти немыслимо: нужен был сам орловский станок, которого никто, кроме Экспедиции, не выпускал.
Советская власть Экспедицию переименовала в Гознак, но способ оставила. На всех рублёвых сериях — от червонцев 1920-х до последних купюр 1991 года — радужный переход красок в сетке был первым признаком подлинности.
Фабрика как режимный объект
Гознак был закрытым миром. Бумагу для денег варили на собственных фабриках — ленинградской и пущенной в 1936 году Краснокамской, — и рецепт её не публиковался нигде. Делали её из тряпичного сырья, на хлопковой и льняной основе, поэтому купюра не рвалась от сгибов, глухо шуршала и не светилась под ультрафиолетом: в ней не было оптических отбеливателей, которыми щедро пропитывали обычную писчую бумагу. Любая подделка на бумаге из магазина вспыхивала под лампой голубым — и это был простейший тест, который знали кассиры сберкасс.
Водяной знак вводился в бумагу на стадии отлива, а не наносился сверху. На рублях, трёшках и пятёрках образца 1961 года в бумаге плавали тёмные и светлые пятиконечные звёзды, на полтиннике и сотне — профиль Ленина, повторявший портрет на лицевой стороне. Подделать звёзды вручную ещё можно было, профиль — практически нет: он требовал специальной сетки для отлива бумаги, которой за пределами гознаковских фабрик не существовало.
Краски варили на собственном производстве по закрытым рецептурам. Купюры старших номиналов — десятка, четвертной, полтинник и сотня — печатали металлографией: краску переносили с гравированной стальной формы под большим давлением, и она ложилась на бумагу рельефом. Проведите пальцем по советской десятке — и вы почувствуете шероховатость портрета и надписей. Воспроизвести это на плоской печати нельзя, а гравёр по стали, способный сделать такую форму, в стране был наперечёт, и все работали на Гознаке.
Над всем этим стоял главный художник Гознака Иван Дубасов, занимавший пост с 1932 по 1971 год. Его рукой сделаны серии 1947 и 1961 годов, с гербом, фигурой Ленина и гравированными розетками. Рисунок Дубасова был намеренно перегружен мелочью: гильоширные сетки, микроштрихи, тонкие линии, которые обычный фотоспособ размывал в пятно.
Копировальный аппарат под замком
На Западе нашествие фальшивок началось вместе с цветным копиром и дешёвым офсетом. В Советском Союзе этот путь был перекрыт не технически, а административно. Любая множительная техника — от ротапринта до ксерокса — стояла на учёте в первых отделах, работала в отдельных комнатах, а каждая сделанная копия фиксировалась в журнале. Купить офсетную машину частному лицу было невозможно, фотонаборный аппарат — тем более. Сама идея домашней типографии в стране, где контролировали пишущие машинки, выглядела фантастикой.
Поэтому советскому фальшивомонетчику приходилось делать то, что западному давно не требовалось: изобретать технологию с нуля. Самодельный станок, самодельную бумагу, самодельную краску. На это уходили годы, и за эти годы человека обычно успевали заметить.
Виктор Баранов и его одинокий подвиг
Единственный, кому это удалось, — ставропольский шофёр Виктор Баранов. В 1960-е он начал собирать литературу по полиграфии и ездить в Москву, в Ленинскую библиотеку. Двенадцать лет экспериментов — и к середине 1970-х Баранов самостоятельно воспроизвёл и орловскую печать, и водяной знак, и бумагу нужного состава. Его двадцатипятирублёвки и полтинники кассиры принимали без вопросов.
Взяли его в 1977 году, когда он сбывал очередную партию на рынке. Общий объём, который он успел напечатать, — порядка тридцати тысяч рублей, около тысячи с небольшим купюр. Экспертиза Гознака признала его подделки одними из лучших, какие вообще видела, а сам Баранов, по сохранившимся свидетельствам, рассказал специалистам о слабых местах их технологии. Суд дал ему двенадцать лет.
Эта история показательна во всём. Один человек, вся жизнь, тридцать тысяч рублей — и неизбежный провал. Никакой организованной подделки рубля в СССР не было, потому что никакая организация не могла бы столько лет работать незамеченной.
Статья 87 и её пределы
Уголовный кодекс РСФСР 1960 года помещал подделку денег в главу о государственных преступлениях — рядом с диверсией и контрабандой, а не рядом с мошенничеством. Статья 87 давала от трёх до пятнадцати лет с конфискацией. Если подделка велась «в виде промысла» или совершалась особо опасным рецидивистом, верхней планкой была смертная казнь. Фальшивомонетчик у советского закона считался не ловкачом, а врагом государства, и дело вели не милиция с её участковыми, а КГБ.
Это меняло весь расчёт. На Западе риск измерялся несколькими годами тюрьмы при хорошем адвокате. В СССР ставкой была жизнь — за купюры, на которые, в сущности, нечего было купить.
Деньги, которые нельзя потратить
Последний барьер был экономический, и он, пожалуй, работал лучше всех остальных вместе взятых. Доллар подделывали, потому что его принимали на всех континентах и его можно было спустить за океаном. Рубль не был конвертируемым, вывоз его запрещался, за границей он не стоил ничего. Единственный рынок сбыта фальшивого рубля находился внутри страны, где мелкую купюру бессмысленно было подделывать, а крупную — негде тратить.
Зарплата в сто двадцать рублей выдавалась десятками и четвертными. Сторублёвка в руках покупателя в гастрономе была событием, кассирша смотрела её на свет, иногда звала заведующую. Холодильник, телевизор, мебель покупали редко и часто по очереди, с записью в тетрадке, по паспорту. Автомобиль и кооперативную квартиру оплачивали через сберкассу. Крупных наличных сделок, в которые можно было бы незаметно влить пачку фальшивых сотен, в этой экономике почти не существовало. А тот, кто сорил сотенными на рынке, попадал в поле зрения ОБХСС раньше, чем успевал потратить вторую пачку.
Как рубль всё-таки сдался
Крепость продержалась ровно столько, сколько держалась система вокруг неё. Во второй половине 1980-х в стране появились кооперативы и первая свободная наличность, цветные копиры перестали быть диковиной, а статья 87 потеряла грозный ореол. Фальшивые рубли пошли косяком именно в 1990–1991 годах — ещё советские по рисунку, уже постсоветские по обстоятельствам.
Так что секрет неподдельного рубля не в одной технологии и не в одном законе. Орловская печать, тряпичная бумага, гравёры Гознака, учёт копировальной техники, смертная казнь по статье 87 и очередь в гастрономе составляли единую систему. Выбей из неё хоть один элемент — и остальное перестаёт работать. Что и произошло, когда страна кончилась.
