В чем признался надзиратель Геринга спустя 60 лет
15 октября 1946 года, в 22 часа 45 минут, — за два с небольшим часа до назначенной казни — Герман Геринг раздавил зубами ампулу с цианистым калием. Часовой, дежуривший у двери его камеры, услышал странный хрип. Когда дежурный офицер и врач вошли внутрь, рейхсмаршал был в предсмертной агонии. Во рту нашли мелкие осколки стекла. Военные медики констатировали смерть от отравления цианистым калием.
Остальных десять нацистских преступников повесили той же ночью — с 1:11 до 2:57. Тела вывезли в мюнхенский крематорий, прах рассыпали над рекой Изар. Геринг избежал петли. Для союзников это был не просто скандал — это было унижение. Главный военный преступник, «наци номер два», человек, которого Международный трибунал признал виновным по всем четырём пунктам обвинения, умер на своих условиях. В предсмертной записке, найденной у него в постели, он написал коменданту тюрьмы полковнику Бертону Эндрюсу: «Я всегда имел при себе капсулу с ядом с того самого момента, когда меня взяли под арест».
Эту записку американская армейская комиссия расследования приняла за чистую монету. Официальный вывод гласил: Геринг хранил цианид в течение всего заключения — полтора года, через десятки обысков, под круглосуточным наблюдением. Прятал то в пупочной впадине, то в пищеварительном тракте, то за ободком унитаза. Никаких доказательств того, что яд был передан извне, найдено не было. Никакого курьера — тоже.
И вот спустя почти шестьдесят лет один из тех, кто нёс вахту в нюрнбергской тюрьме, решил облегчить душу.
Герберт Ли Стиверс: «Я был обманут»
В феврале 2005 года газета Los Angeles Times опубликовала сенсационное интервью. 78-летний Герберт Ли Стиверс, отставной жестянщик из городка Гесперия в Калифорнии, рассказал, что именно он — сам того не подозревая — доставил яд в камеру Геринга.
В 1946 году Стиверсу было девятнадцать. Он служил рядовым 1-й пехотной дивизии, 26-й полк, и нёс караульную службу в нюрнбергской тюрьме — сопровождал подсудимых из камер в зал суда и обратно. Работа была рутинная: два часа на посту, четыре — отдых. Однажды у ворот офицерского клуба он познакомился с немкой по имени Мона. Девушка была красивая, Стиверс влюбился — «щенячьей любовью», как он позже сам выразился. Чтобы произвести на неё впечатление, он хвастался службой: рассказывал, что охраняет военных преступников, даже показал автограф подсудимого Бальдура фон Шираха.
Мона, в свою очередь, познакомила его с двумя немцами — Эрихом и Матиасом. Те объяснили: Геринг тяжело болен, а тюремные врачи не дают ему нужных лекарств. Не мог бы молодой солдат помочь? Передать записку? Стиверс согласился. Дважды он проносил Герингу записки, спрятанные в полости авторучки. На третий раз Эрих вложил в ручку капсулу — «лекарство». Сказал: если подействует, будут передавать ещё две недели. Стиверс отнёс ручку в камеру, передал Герингу. Потом вернул ручку Моне. Больше он её никогда не видел.
Через две недели Геринг был мёртв. Стиверс не сразу связал концы. Когда осознал — было поздно. Он боялся военного трибунала, боялся позора, не хотел выглядеть одураченным. На допросах, которые армейские следователи проводили после самоубийства, его лишь спросили, не заметил ли он чего-нибудь подозрительного. Он ответил: нет. И унёс тайну через всю жизнь — пока его дочь Линда Дейди не уговорила его рассказать всё публично. «Теперь мне гораздо проще говорить об этом», — признался он.
Почему версии Стиверса нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть
Признание Стиверса — самое подробное из всех, что когда-либо звучали. Но у него есть слабое место, на которое указывают все без исключения исследователи: оно не подтверждено ни одним независимым источником. Ни в одном документальном свидетельстве 1946 года не упоминаются ни Мона, ни Эрих, ни Матиас. Стиверс — единственный источник. Он вспоминает события шестидесятилетней давности, причём такие, в которых сам, по его словам, не до конца понимал, что происходит.
Тем не менее военные записи подтверждают: Стиверс действительно служил в охране Нюрнбергской тюрьмы. Он имел доступ к заключённым. Его рассказ звучит правдоподобно — по крайней мере, не менее правдоподобно, чем официальная версия о человеке, который полтора года прятал цианид в пупке.
Британская исследовательница Энн Тьюза, автор фундаментального труда о Нюрнбергском процессе, отнеслась к признанию Стиверса осторожно: «Один задаётся вопросом о мотивах этого человека — почему он молчал так долго. Я просто совершенно озадачена, почему он вдруг решил выступить». Другие эксперты, напротив, сочли его рассказ «правдоподобным и хорошо аргументированным». Конгресс Всемирного еврейского конгресса опубликовал сообщение Стиверса без комментариев — но и без опровержений.
Официальный вердикт 1946 года — «источник яда не установлен» — формально остаётся в силе. Признание Стиверса — самое подробное объяснение на сегодняшний день, но не доказательство.
Конкуренты: Уиллис, Бах-Зелевски и «поцелуй смерти»
За шестьдесят лет до Стиверса — и параллельно с ним — существовало как минимум полдюжины версий. Каждая по-своему интересна, каждая по-своему не доказана.
Лейтенант Джек Уиллис, техасец, заведовавший складом личных вещей заключённых, попал под подозрение потому, что у него нашли золотые часы и обручальное кольцо Геринга. В 1984 году коллекционер военной истории Бен Сверинген опубликовал книгу «Тайна самоубийства Германа Геринга», в которой прямо обвинил Уиллиса в том, что тот за взятку позволил Герингу забрать цианид из конфискованного багажа. Третью капсулу, спрятанную в баночке с кремом для кожи, действительно позже нашли в чемодане Геринга на складе. Но Уиллис к тому времени уже умер — в 1954 году, и тоже от отравления. Допросить его было некого.
Эрих фон Бах-Зелевски, обергруппенфюрер СС, заявлял, что передал Герингу ампулу в куске мыла, столкнувшись с ним в тюремном коридоре. Откуда у него самого взялся яд, он объяснить отказался. Многие исследователи считают это попыткой реабилитироваться в глазах бывших соратников.
Была и «романтическая» версия: жена Геринга Эмма передала ему ампулу при последнем свидании — изо рта в рот, при прощальном поцелуе. Советский помощник обвинителя Марк Рагинский писал об этом как о вероятном сценарии. Но свидания супругов проходили под наблюдением, и ни один охранник не подтвердил эту версию.
Альберт Шпеер, рейхсминистр вооружений, после освобождения из Шпандау сообщил в мемуарах нечто поразительное: у него самого всё время нюрнбергского заключения был тюбик зубной пасты с ядом внутри. «Никому и в голову не пришло заглянуть в него». Это косвенно подтверждает: smuggling яда в тюрьму был возможен — вопрос лишь в том, кто именно его пронёс.
Комендант, который не простил себе
Полковник Бертон Эндрюс, комендант нюрнбергской тюрьмы, сделал всё, что мог. После самоубийства Роберта Лея в камере (тот повесился на разорванной простыне) Эндрюс ввёл беспрецедентные меры: заключённые спали с руками поверх одеяла, столы в камерах ломались под весом человека, очки выдавали только на чтение, бритвы, галстуки и шнурки изымались. Каждую камеру проверяли каждые тридцать секунд. Но Геринга это не спасло — вернее, не спасло Эндрюса.
После самоубийства Геринга полковник был снят с должности. Журнал Time назвал его «напыщенным, упитанным, лишённым воображения офицером, который не справился с работой». Эндрюс до конца жизни считал себя виноватым. За четыре часа до смерти от лейкоза в 1977 году он бредил: «Геринг покончил с собой. Я должен доложить Четырёхсторонней комиссии».
Психиатр, который выбрал тот же яд
Есть в этой истории ещё один персонаж — капитан Дуглас Келли, армейский психиатр, который месяцами работал с Герингом в Нюрнберге. Келли проводил тесты Роршаха, измерял IQ (у Геринга он оказался равен 138), пытался понять, как «обычные люди» совершают «неординарное зло». Келли пришёл к выводу, что ни один из подсудимых — за исключением Роберта Лея, получившего черепно-мозговую травму — не страдал психическим расстройством. Они были здоровы. И это было страшнее любого диагноза.
1 января 1958 года Келли принял капсулу с цианидом в собственном доме и умер в течение нескольких минут. Было ли это самоубийство, несчастный случай в домашней лаборатории — или эхо Нюрнберга, никто не знает. Его вдова и сын говорили, что цианид в доме был — Келли был химиком по образованию. Но символизм от этого не становился слабее: психиатр, который пытался разгадать Геринга, ушёл из жизни тем же способом, что и его пациент.
Тайна, которая остаётся тайной
Признание Стиверса — самое сильное, что есть на сегодняшний день. Но «самое сильное» — не значит «доказанное». Ни один из тех, кто когда-либо заявлял о своём участии в передаче яда, не предоставил вещественных доказательств. Мона, Эрих и Матиас — если они существовали — исчезли. Уиллис умер. Бах-Зелевски умер. Эмма Геринг умерла. Сам Стиверс не знал, кому именно он нёс капсулу и что в ней было — он узнал это лишь десятилетия спустя, когда сопоставил даты.
Остаётся факт: один из главных военных преступников XX века обманул своих стражей и умер, избежав виселицы. Кто именно ему помог — случайно или намеренно — неизвестно до сих пор. Официальный вердикт расследования 1946 года не отменён. Признание Стиверса не опровергнуто, но и не подтверждено. Иногда история так и заканчивается — не точкой, а многоточием.
