Что русские крестьяне делали с иконами, которые «не помогали»
Отношения русского крестьянина со святыми были куда менее смиренными, чем принято думать. Икона в избе была не просто предметом почитания — она была участником хозяйственной жизни, почти членом семьи, с которым заключали договор: я тебе — свечу и молитву, ты мне — здоровую скотину и урожай. А с тем, кто договор нарушает, в деревне разговор был короткий. Этнографы XIX–XX веков и историки народной религиозности зафиксировали целый набор практик «воспитания» образов, которые плохо справлялись со своими обязанностями.
Святой как работник: договорная религиозность
Чтобы понять, как можно «наказать» икону, нужно понять, чем она была для крестьянина. Исследователи народного православия — от Сергея Максимова с его «Нечистой, неведомой и крестной силой» до современных работ Александра Панченко — сходятся в главном: в деревенском сознании граница между образом и первообразом, между доской и самим святым, была размыта. Крестьянин говорил не «икона Николая Чудотворца», а просто «Никола». Николу просили, Николу благодарили, Николе выговаривали. Борис Успенский в исследованиях о культе Николая Мирликийского на Руси показал, насколько персонифицированным было это почитание: святой воспринимался как близкий, почти домашний покровитель, к которому обращались напрямую, минуя богословские тонкости.
Отношения строились по принципу, который историки религии называют do ut des — «даю, чтобы ты дал». Существовал целый институт «завета»: крестьянин обещал святому свечу, молебен, пожертвование, отработанный в его честь день — в обмен на конкретную услугу. Выздоровление ребёнка, дождь в засуху, находку пропавшей лошади. Договор — вещь двусторонняя. И если святой свою часть не выполнял, крестьянин считал себя вправе выразить недовольство.
«Я тебе молился, а ты…»: свидетельства очевидцев
Самые колоритные описания оставили иностранцы. Сэмюэль Коллинс, английский врач при дворе царя Алексея Михайловича, в записках о России XVII века приводит историю о мужике, который, разорившись, взялся выговаривать образу святого Николая: молился, мол, тебе исправно, свечи ставил — а ты не уберёг. Подобные анекдоты о русских, которые бранят своих святых и грозят им, встречаются у нескольких европейских путешественников XVI–XVII веков. К таким свидетельствам нужно относиться осторожно — иностранцы охотно собирали экзотику и могли сгущать краски. Но русская этнография XIX века подтвердила: практика существовала, причём в устойчивых, почти ритуализованных формах.
Лицом к стене: арсенал наказаний
Самое распространённое наказание — поворачивание иконы ликом к стене. Жест выразительный и понятный: святого лишали «зрения», отлучали от жизни дома, объявляли ему опалу. Этнографические записи фиксируют этот обычай в разных губерниях: так поступали, когда пропадала скотина, когда долго не было дождя, когда не исполнялась настойчивая просьба. Подразумевалось, что святому станет «стыдно» или «скучно» стоять носом к брёвнам — и он исправится.
Вторая ступень — вынос из красного угла. Образ, впавший в немилость, переставляли с почётного места в худшее: к дверям, в сени, в чулан, на подволоку. Логика зеркально повторяла крестьянский социальный обиход: место в красном углу — честь, ссылка к порогу — позор. Икона проходила тот же путь, что и провинившийся домочадец, которого не сажают за стол.
Известны записи и о более крутых мерах — образу могли пригрозить, отчитать его вслух, как нерадивого работника: «Не будешь помогать — в церковь снесу, других хозяев ищи». Сама угроза вернуть икону — отдать её из дома — считалась серьёзной: образ, «наживший» семье добро, был частью домашней «доли».
Важная оговорка: рассказы о том, что иконы будто бы секли или разбивали, в достоверных этнографических материалах почти не встречаются — это скорее фольклорные сюжеты и заострённые байки иностранцев. Реальная практика была сдержаннее: наказание, но не расправа. Крестьянин ссорился со святым, а не воевал с ним.
Не кощунство, а особая вера
Легче всего объявить всё это дремучим язычеством. Учёные судят тоньше. Александр Панченко и другие исследователи народной религиозности показали: «наказание святых» — не отрицание христианства, а специфическая форма его переживания, в которой сакральное включено в повседневность на правах близкого соседа. Крестьянин не сомневался в силе святого — наоборот: наказывают только того, кто мог помочь, но не захотел. Ссора предполагала последующее примирение: икону возвращали на место, ставили свечу, «мирились».
Показательно, что это не русская экзотика. Историки европейской религиозности описали точно такие же практики в католических странах: в Италии и Испании статуи святых, «не обеспечивших» дождь или улов, окунали в воду, отворачивали, выставляли из храма. «Униженные святые» — устоявшийся термин в западной историографии. Народная религиозность аграрных обществ везде строила со своими небесными покровителями рабочие, договорные отношения.
Церковь, разумеется, смотрела на это иначе. Духовенство боролось с «суевериями», в синодальный период священникам предписывалось искоренять непочтительное обращение с образами. Но приходской батюшка, живший бок о бок с паствой, чаще предпочитал не замечать перевёрнутый образ в избе прихожанина — понимая, вероятно, что за этим стоит не безбожие, а его противоположность: слишком буквальная вера.
Отставка с почётом: судьба икон, «потерявших силу»
Отдельный сюжет — иконы, которые не провинились, а просто состарились: потемнели до черноты, утратили лик, растрескались. Считалось, что такой образ «отслужил», но выбросить его было немыслимо — это уже настоящее кощунство и грех, за который, по поверьям, расплачивался весь дом. Народная культура выработала целый протокол почётной отставки.
Пускание по воде — самый распространённый способ, зафиксированный Дмитрием Зелениным и множеством губернских этнографических описаний. Ветхую икону относили к реке и пускали по течению, иногда ликом вверх. Вода в народной картине мира — граница и дорога в иной мир: река «сама знала», куда унести святыню. Тот же способ применяли к освящённой вербе, скорлупе пасхальных яиц, другим сакральным предметам, вышедшим из употребления.
Предание огню — второй путь, но с оговорками: не выбросить в печь с мусором, а именно «предать» — сжечь отдельно, чисто, часто в печи же, но с молитвой, а пепел высыпать в реку или закопать в непопираемом месте, «где нога не ходит». Огонь здесь работал не уничтожителем, а очистителем — та же логика, по которой сжигали освящённые предметы.
Закапывание — реже: ветхий образ хоронили, как хоронят человека, иногда на кладбище, иногда клали в гроб с покойником — чтобы икона «ушла» вместе с ним. Наконец, образа относили в церковь или часовню: там для них существовали особые места, и приходские храмы веками накапливали такие «отставные» иконы.
Все эти способы объединяет одно: икона нигде не мыслится вещью. Её нельзя выкинуть — её можно только проводить, как провожают живое существо.
Что это говорит о русской деревне
История «наказанных» икон — лучший ключ к пониманию того, что учёные называют народным православием. Крестьянская вера не была ни книжным богословием, ни замаскированным язычеством — она была практическим отношением с силами, от которых зависело выживание. Святой в этой системе — не абстракция, а могущественный сосед и покровитель, с которым можно и нужно выстраивать отношения: просить, благодарить, обижаться, мириться.
Перевёрнутая ликом к стене икона — жест, в котором поразительным образом соединились дерзость и доверие. Дерзость — потому что крестьянин осмеливался предъявлять претензии небу. Доверие — потому что предъявлять претензии можно только тому, с кем состоишь в настоящих, живых отношениях. Равнодушие к святому было бы для деревни куда большим неверием, чем ссора с ним.
И когда после ссоры образ возвращали в красный угол, протирали, теплили перед ним лампаду — договор считался восстановленным. До следующей засухи.
