Элитные зэки «Владимирского централа»: в каких условиях их содержал КГБ
«Владимирский централ, ветер северный…» — эту песню Михаила Круга в девяностые знала вся страна. Но мало кто задумывался: что это за тюрьма такая, где «ветер северный» дует, и кто там сидит? Владимирский централ — не просто тюрьма. Это была тюрьма особого назначения КГБ, место, где вместо обычных уголовников содержались те, кого в советской системе называли «элитными заключёнными». И условия их жизни внутри этих стен кардинально отличались от всего, что мы привыкли ассоциировать с советскими лагерями и тюрьмами.
Номер вместо имени
Свой особый статус Владимирский централ приобрёл в годы Великой Отечественной войны и вскоре после неё. Тогда в системе НКГБ была создана особая система содержания для «избранных» заключённых, осуждённых преимущественно по политическим статьям.
Главным принципом этой системы была анонимность. Каждый заключённый, переведённый на особый статус, получал номер вместо имени. Настоящие имена и фамилии знало только высшее руководство тюрьмы и курирующие сотрудники КГБ — два-три человека.
Вот как описывал эту систему бывший депутат Государственной думы Василий Шульгин, тот самый человек, который в 1917 году принял отречение Николая II. В 1944 году его арестовали в Европе, осудили и отправили во Владимирский централ. Там он провёл 12 лет. Его настоящее имя знали только начальник тюрьмы и несколько сотрудников НКГБ.
Но анонимность была не просто формальностью. Это была расплата за привилегии. «В обмен на деперсонализацию узники получили содержание, которого не было на воле у подавляющего числа советских граждан, а уж у остальных зеков ГУЛАГа — и подавно».
Райская жизнь за колючей проволокой
Что же получали «номерные» заключённые? Инструкция, сохранившаяся в архивах тюрьмы, подробно описывает их распорядок дня.
Они имели право лежать на нарах в любое время суток и были освобождены от обязательной стрижки наголо. Им разрешалось заниматься литературной и умственной деятельностью — получать бумагу, карандаши, чернила и необходимые пособия. Они могли хранить при себе личные вещи, иметь собственные библиотечки и рукописи.
Им выдавали свежие газеты и книги из городской библиотеки. Разрешалось иметь в камерах радиорепродукторы, географические карты, атласы.
Питание было двухразовым горячим, утром и вечером — чай. В рационе были свежие овощи. Через начальника тюрьмы заключённые могли за собственные средства приобретать продукты и предметы быта.
Каждый день — две прогулки продолжительностью не менее часа. Раз в сутки — часовое свидание с членами семьи. Раз в неделю — осмотр у врача.
Как вспоминал один из политических узников, Гедемин Меркис, даже охранники питались хуже, чем их подопечные. Он делился с ними своей едой.
Кто удостаивался такой чести
Кто же попадал в эту категорию? Отнюдь не обычные уголовники. В первую очередь — бывшие политические и государственные деятели. В централе отбывали наказание руководители Эстонии, Латвии и Литвы. В 1945–1955 годах здесь сидели офицеры и генералы фашистской армии — те, кого признали военными преступниками.
Сюда же попадали родственники высокопоставленных советских чиновников — например, брат наркома Серго Орджоникидзе, члены семьи Надежды Аллилуевой (второй жены Сталина).
Отдельная категория — иностранные разведчики, владевшие важными государственными тайнами. Их можно было обменять на советских разведчиков, поэтому их берегли.
И, конечно, коллаборационисты высокого ранга — например, Борис Меньшагин, которого немцы назначили бургомистром Смоленска.
В разное время в стенах Владимирского централа сидели: советский разведчик Павел Судоплатов (организатор покушения на Троцкого), американский лётчик-шпион Фрэнсис Пауэрс, певица Лидия Русланова, а также сын самого Сталина — Василий. Он отбывал срок во Владимирском централе под именем Василия Павловича Васильева.
Здесь же сидели философ Даниил Андреев, академик-биолог Василий Парин, князь Пётр Долгорукий.
Когда тюрьма стала домом
После смерти Сталина большинство «номерных» узников освободили. Но, как ни парадоксально, далеко не все были этому рады.
Тот же Василий Шульгин, проведший во Владимирском централе 12 лет, писал в дневнике: «Как бы я провёл эти 12 лет на свободе? Меня кто-то содержал бы, давал кров и пищу?» В тюрьме у него была камера, где он мог спокойно писать мемуары, читать, получать газеты — в общем, заниматься тем, чем он и хотел заниматься. На воле же он был бездомным эмигрантом, никому не нужным стариком.
Его сокамерниками были писатель Андреев, академик Парин и князь Долгорукий. Интеллигентная компания, интеллектуальные беседы. Для Шульгина эти годы стали не столько наказанием, сколько убежищем.
Парадокс советской карательной системы
История «элитных» заключённых Владимирского централа — это парадокс советской карательной системы. С одной стороны, тюрьма — место лишения свободы, наказания, изоляции. С другой — для «номерных» узников она становилась почти санаторием, где можно было читать, писать, общаться с интересными людьми и даже питаться лучше, чем их надзиратели.
Государство не могло позволить себе потерять этих людей. Они были слишком ценны — как носители информации, как объекты для обмена, как символы. Их нужно было сохранить, а не уничтожить. Поэтому вместо обычных лагерных условий им предоставляли привилегии, немыслимые для большинства заключённых ГУЛАГа.
И в этом — главная загадка Владимирского централа. Тюрьма, воспетая в блатной песне как место суровой мужской судьбы, на самом деле была чем-то совсем иным — привилегированным клубом для избранных, где вместо «ветра северного» дул тёплый ветерок относительного комфорта. Для кого-то это были годы ада. Для кого-то — годы, которые они вспоминали едва ли не с благодарностью.
