«Казачий сленг»: какие обычные слова станичников не поймут русские
Приехав в донскую или кубанскую станицу, человек с улицы рискует попасть в ситуацию, которая больше всего напоминает приезд в соседнюю страну. Слова звучат знакомые, интонация — русская, а смысл ускользает. Или, что ещё хуже, ведёт не туда. Искренний комплимент оборачивается недоумением, просьба «помыть баню» звучит как грубость, а обычное «бардак» означает вовсе не то, что вы подумали.
Казачьи говоры — донской, кубанский, терский, ставропольский — это не отдельный язык. В строгом лингвистическом смысле, как подчёркивает заведующая кафедрой общего и сравнительного языкознания ЮФУ Марина Флягина, «отдельного казачьего языка не существует. Казаки никогда не создавали собственной литературной нормы, не отделяли себя от русского или украинского языкового массива». Их речь — совокупность южнорусских говоров с мощным украинским влиянием и тюркскими заимствованиями. Сами носители называют её просто: «наша речь», «по-станишному», «балачка» или «гутор». Но именно эта мозаичность рождает лексику, которая для русского человека с севера или центра страны звучит как иностранная.
Слова-ловушки: когда значение переворачивается
Самый коварный пласт казачьей лексики — слова, которые существуют и в литературном русском, но означают там совершенно другое. Такие «слова-близнецы» подстерегают на каждом шагу.
«Шаньга» для русского человека — это выпечка, лепёшка с начинкой. В донской станице «шаньга» — варежка, рукавица. «Будылка» у русского — пустая стеклянная бутылка. У казака — длинная тонкая палка для хозяйственных нужд. «Бардак» в литературном языке — беспорядок, хаос. А у казаков — кувшин. «Гак» — это не восклицание и не птица, а излишек, прибавка (отсюда «центнер с гаком»). «Дрюк» — не то, что вы подумали, услышав глагол «отдрючить», а просто палка.
Особенно опасна бытовая лексика. В русском языке «помыть баню» звучит нейтрально: взял ведро, тряпку, протёр. В казачьем «банить» (или «банить хату») — это трудоёмкая процедура обмазывания стен сырой глиной с навозом для утепления жилища. Получить приглашение «пойти банить» для горожанина — испытание не для слабонервных.
Ещё один подвох: если казак зовёт «на вечери», это не званый ужин со свечами, а поминки. А «вечерять» в донском говоре значит просто «ужинать» — и путать эти два значения никак нельзя.
Гутарить, кулюкать, лындить: глаголы, которых нет в словаре
Казачий глагол отличается образностью, которая в литературном русском давно утеряна. «Гутарить» — говорить, разговаривать — слово, известное миллионам читателей Шолохова. «Торочить» — много говорить о чём-либо, тараторить. «Кулюкать» — долго искать или ожидать кого-то: «Иде я тебя буду кулюкать?» — «Где мне тебя искать?» От этого глагола произошла детская игра «кулючки» — прятки. «Лындить» — хитро или нагло отвертеться от работы. «Лында» в донском говоре — лодырь, бездельник. «Гандабить» — мастерить, делать своими руками (по другим версиям — сберегать). «Дишканить» — петь высоким голосом. «Тазить» — ухаживать. «Оббрехать» — обругать.
Глагол «банить» имеет два значения: «мыть, стирать» — и «обмазывать глиной». Контекст решает всё. «Варить» в смысле «думать» — ещё одна шолоховская классика: «варка» у казаков означала «голова».
Тюркское наследие: бирюк, каймак, арьян
Значительный пласт казачьей лексики — тюркизмы, пришедшие из турецкого, татарского и ногайского языков. Донские казаки веками жили бок о бок с кочевыми и оседлыми тюркскими народами, и язык впитал их слова органически — настолько, что сами носители давно не воспринимают их как чужие.
«Бирюк» — волк. «Каймак» — густые пенки с кипячёного молока. «Арьян» (ирьян, ирьян) — кисловатый напиток из разведённого водой отцеженного кислого молока. «Сюзьма» — заквашенное и отделённое от сыворотки молоко. «Щерба» — уха. «Гас» — керосин. «Курень» — дом. «Майдан» — собрание казаков или здание, где оно происходит. «Юрт» — владения станицы. «Баз» — огороженное место для скота, двор.
Как отмечает кандидат филологических наук Анна Етко из Северо-Кавказского федерального университета, на Ставрополье до сих пор живы такие слова, как «навскосы» — наискось, «надысь» — недавно, «вОлглый» — влажный, высохший не до конца, «дЮже» — очень сильно, «нехАй» — пусть, пускай. А «муздыкаться» или «муздохаться» — выполнять бессмысленную, нудную работу.
Имена и прозвища: чьих вы?
В казачьей традиции слово «фамилия» ещё в XIX веке означало не родовое имя, а… жену. Солонов пишет об этом в своём труде о говоре казаков. Рассказывают курьёз: военный министр Чернышев, прибыв на Дон, спросил дежурного офицера-казака его фамилию. Тот сконфуженно ответил: «Марья Ивановна». Министр юмора не понял и потребовал прислать офицера «потолковее».
Клички у казаков приравнивались к родовой принадлежности. На вопрос «чьих вы?» следовало ответ «Ивановы» — что определяло принадлежность к роду, а не просто имя человека. «Рожак» — местный уроженец. «Хуторец» — земляк, хуторянин. «Односум» — однополчанин, товарищ по службе. «Куженёнок» — молодой, неопытный человек. «Куга» — то же, что «зелёная куга» у Шолохова: болотная трава, а в переносном смысле — молоденький, неопытный казак.
Оценки и характеристики: от «башкового» до «баглая»
Казаки не скупились на меткие характеристики. «Башковый» — умный, сообразительный (от «башка» — голова). «Алахарь» — несерьёзный, легкомысленный человек. «Баглай» — лентяй, лежебок. «Анчибел» — чёрт, нечистый дух; женщину с тяжёлым характером могли назвать «анчибел в юбке». «Лотошной» — суетный, беспокойный человек. «Чиберка» — мастерица шить. «Лахудра» — женщина неопрятная — причём как физически, так и духовно. «Лоботёс» — бездельник.
«Дать жошки» — наказать, побить. Выражение связано с традициями воспитания в казачьих семьях и звучит угрожающе, но часто используется с долей юмора. «Дать по мусалам» — ударить по скулам. «Присмачить» — ударить по лицу. «Хряпнуть» — ударить по носу. «Выгвоздить» — сказать кому-либо в глаза неприятную правду.
Фонетика: когда «г» становится «хэ» и пропадает средний род
Даже если казак использует вполне литературные слова, произношение выдаёт его мгновенно. Фрикативное «г» — мягкий, почти украинский звук, не взрывной, как в Москве, а проточный. Аканье и яканье: «сабя» вместо «себя», «тябя» вместо «тебя». По одному этому слову опытный слушатель определяет, с Верхнего ли Дона гость или с Нижнего.
У донских казаков исторически не было среднего рода: слова среднего рода употреблялись чаще в женском, но могли и в мужском. «Сочна яблока» или «вот тя яблок». «Жаркая сонца». «Широкая окно». «Тёплая пальто». В деепричастиях «в» заменяется на «м»: «подремамши», «поехамши», «полежамши». «Сч» и «щ» превращаются в «шш»: «шшастья» (счастье), «шшоты» (счёты), «ишшо» (ещё). К обычному слову спереди пристёгивают «а» или «о»: «аполовник» (половник), «пашеница» (пшеница).
Что показала Шолохову «станичная проверка»
Шолохов, по воспоминаниям современников, при работе над «Тихим Доном» регулярно ходил к казакам своей станицы и консультировался: все ли диалоги правдоподобны, не заменил ли он казачье слово на обычное русское. И это при том, что сам он родился и вырос на Верхнем Дону. Но без этой проверки обойтись было нельзя — слишком тонкая грань отделяла живую речь от литературной нормы.
Результат — текст, в котором десятки слов требуют перевода для русского читателя. «Жалмерка» — жена казака, ушедшего на службу. «Шлычка» — головной убор замужней казачки, похожий на тюбетейку. «Дратва» — кручёная просмолённая нить для шитья обуви. «Кутница» — прямая кишка, а «подопрело к кутнице» — о сильной потребности. «Вназирку» — наблюдая издали, не теряя из виду. «Засапожный нож» — спрятанный за голенищем сапога.
Живой язык, который тает
Казачьи говоры стремительно сглаживаются под натиском литературной речи, радио, телевидения и интернета. Как отмечает Марина Флягина, «в современной языковой ситуации картина выглядит ещё более пёстрой — отчасти из-за того, что миграционные процессы в XX веке не замедлились, а, наоборот, интенсифицировались». Лексика разрушается первой — она имеет прямую связь с внешней действительностью, и изменения в жизни мгновенно отражаются на словаре.
Но слова удивительно живучи. Десятки казачьих выражений — «гутарить», «кулюкать», «баско», «дюже», «надысь» — до сих пор звучат в станицах Донской, Кубанской и Ставропольской земли. Исчезают они только вместе с последними носителями, для whom «курень» — это дом, «бирюк» — волк, а «банить хату» — не помыть, а замазать глиной. Когда уйдут они, уйдёт и последний слой живой речи, которая делала казачий мир не похожим ни на какой другой.
