Зачем Павел I перекрасил все шлагбаумы и будки империи в чёрно-белую полоску
Екатерина II умерла вечером 6 ноября 1796 года. Наутро Петербург не узнал себя. Конногвардеец Николай Саблуков, оставивший самые подробные записки о тех днях, пишет, что столица за одну ночь приняла вид немецкого города: на улицах появились полосатые будки «на гатчинский манер», у мостов и застав встали караулы в незнакомых мундирах, а полицейские принялись останавливать прохожих в круглых шляпах. Чёрно-белые полосы на будках и шлагбаумах стали первым, что увидели подданные нового императора, — раньше манифестов, раньше указов, раньше коронации.
Эта деталь кажется мелкой, и именно поэтому о ней вспоминают чаще, чем о финансовой или крестьянской политике Павла. Но за полоской стоит целая история — о Пруссии, о Гатчине и о том, как выглядит власть, когда она хочет, чтобы её видели.
Будки были и раньше
Павел не изобретал ни будок, ни шлагбаумов. Городская стража с постовыми будками появилась в Петербурге после екатерининского «Устава благочиния» 1782 года: город разбили на части и кварталы, на перекрёстках поставили будочников с алебардами, и будка стала такой же приметой столицы, как шлагбаум — приметой застав на выезде из города. Само слово «шлагбаум» пришло из немецкого ещё в петровское время и означало именно то, что означает сейчас: бревно на столбе, перекрывающее дорогу.
Другими словами, вся инфраструктура была на месте. Павел сменил только цвет. Но сменил его сразу, повсеместно и с такой настойчивостью, что современники восприняли это как символ переворота.
Откуда взялась полоска
Ответ лежит в Пруссии. Чёрный и белый — цвета Гогенцоллернов и прусского флага, и прусские пограничные столбы, шлагбаумы и караульные будки красили в эти цвета задолго до Павла. Полосатый прусский шлагбаум для европейца XVIII века был таким же опознавательным знаком, как для нас сегодня красно-белый на железнодорожном переезде.
Павел полюбил Пруссию ещё в юности. В 1776 году, по дороге за второй невестой, он побывал в Берлине и встретился с Фридрихом II; король произвёл на двадцатидвухлетнего цесаревича впечатление, которое не стёрлось за всю жизнь. С 1783 года, получив Гатчину, Павел завёл там собственные войска — несколько батальонов, одетых по прусскому образцу, с прусскими ружейными приёмами и прусской муштрой. Гатчина стала маленькой Пруссией под Петербургом: с вахтпарадами, с караулами, с полосатыми будками у ворот. Екатерина терпела эту игру тридцать лет и, по общему мнению двора, собиралась передать престол внуку, минуя сына.
Когда сын всё-таки стал императором, он сделал первое, что мог: перенёс Гатчину в столицу. Полосатая будка на Невском была не причудой — это была декларация. Гатчинский порядок, который мать считала чудачеством, объявлялся теперь порядком имперским.
Не только краска
Будки стояли в ряду других распоряжений первых недель. В течение нескольких дней армии предписали новые мундиры прусского покроя, с косами и пудрой, которые Потёмкин когда-то отменил как бессмысленные. Запретили круглые шляпы, фраки, высокие сапоги с отворотами — всё, что напоминало о французской революции. Позже дошло до языка: из деловых бумаг изгонялись слова «гражданин», «отечество», «общество», замененные на «житель», «государство», «собрание». Саблуков пишет, что офицеры гвардии переодевались в новую форму за сутки, скупая у портных всё, что хоть отдалённо походило на гатчинский образец.
На этом фоне перекраска будок была самой безобидной мерой — и самой заметной. Мундир видели в полку, указ читали в канцелярии, а полосатый шлагбаум видел каждый, кто выезжал за заставу.
Практический смысл
Было бы ошибкой считать полоску чистым символом. У неё имелось и рабочее назначение, которое Павел — человек, много думавший о караульной службе, — хорошо понимал.
Контрастные чёрно-белые полосы видны в любое время года и суток. Зелёная или серая будка сливается с улицей осенью, белая — зимой, тёмная — ночью. Полосатый предмет заметен на снегу, в сумерках, в тумане. Караульный пост должен быть виден проходящим — в этом вся его суть: будка не укрытие для сторожа, а знак присутствия власти. Шлагбаум тоже обязан быть заметен издалека, иначе лошадь в него врежется. Полоса решала задачу лучше любого однотонного цвета, и в этом смысле она ровно та же, что на современных дорожных ограждениях.
То же относится к верстовым столбам. При Екатерине на парадных дорогах — например, от Петербурга до Царского Села — поставили мраморные вёрсты по проектам Ринальди, красивые и дорогие. На остальных трактах стояли деревянные столбы без всякого единообразия. Полосатая вёрста — чёрно-белая, позже с добавлением оранжевой или красной полосы — расходилась по дорогам империи постепенно, и единый образец её закрепили уже при Александре I, в 1810-е годы, когда дорожное ведомство взялось за стандарты. Но традиция отсчитывается от павловского времени, и русская литература её сохранила. Пушкинское «только вёрсты полосаты попадаются одне» — это дорога 1826 года, через четверть века после смерти императора.
Безумие или система
Долгое время павловское царствование описывали через анекдот: император-самодур, который красит будки, запрещает вальс и ссылает в Сибирь за неправильную шляпу. Такую картину задали мемуаристы из оппозиционного дворянства и закрепили историки XIX века.
Пересмотр начался ещё до революции. Михаил Клочков в «Очерках правительственной деятельности времени Павла I» (1916) показал, что за внешней эксцентрикой стояла последовательная программа: централизация управления, дисциплина в армии, где при Екатерине офицеры годами не появлялись в полках, попытка упорядочить государственные расходы. Натан Эйдельман в книге «Грань веков» уже в советское время писал о Павле как о человеке, который искренне хотел навести порядок и видел его образцом прусскую регламентацию, но делал это с такой поспешностью, что настроил против себя всех, кому порядок был не нужен.
Полосатая будка в этой логике — не прихоть, а единица стандарта. Павел хотел, чтобы все караулы империи выглядели одинаково, как одинаково выглядят солдаты одного полка. Единообразие было для него формой законности: там, где всё по уставу, не остаётся места произволу начальника. Трагедия в том, что для его подданных единообразие и было произволом.
Краска оказалась долговечнее императора
Павла убили в Михайловском замке в марте 1801 года. Александр I отменил запрет на круглые шляпы в первые же дни, вернул из ссылки опальных, распустил часть гатчинских порядков. Но перекрашивать будки никто не стал. Полосатые будки и шлагбаумы простояли весь XIX век: они есть у Пушкина в «Онегине», где «мелькают мимо будки, бабы», у Гоголя, на городских видах Садовникова и Беггрова. При Николае I полоса стала трёхцветной — чёрно-оранжево-белой, в династических цветах, которые в 1858 году официально утвердят как государственные. Это уже была не прусская, а русская полоска, но происхождение её все помнили.
Из всех павловских новшеств дольше всего продержалось самое дешёвое. Мундиры с косами ушли через поколение, запрет на слово «гражданин» забыли через год, а полосатая будка стояла на русском перекрёстке до 1917 года. Иногда власть запоминается не законами, а цветом, в который она выкрасила улицу.
