«Неволя пугает сильнее смерти»: какие народы России не сдаются в плен
Есть в военной истории сюжет, который плохо укладывается в привычную логику выживания. Люди, оказавшиеся в безвыходном положении, вместо того чтобы поднять руки и сохранить жизнь, выбирают смерть. Причём не в приступе отчаяния, а осознанно, как единственно правильный выход. На территории России таких народов несколько, и каждый из них приходил к этому выбору по своим причинам: у одних решающую роль играли религиозные представления, у других — воинский кодекс чести, у третьих — горький опыт, говоривший, что плен хуже гибели. Разбираться в этом стоит не ради экзотики, а потому что за каждым таким случаем стоит мировоззрение, которое ломает привычные представления о цене жизни.
Чукчи: смерть как последняя битва
Чукчи — пожалуй, самый известный в этом смысле народ. Русские источники XVIII века фиксируют их нежелание сдаваться с почти протокольной точностью. Казак Борис Кузнецкий, провёдший в чукотском плену 1754–1755 годы, позже показывал: чукчи «во время войны, будучи в опасном положении, себя убивают» . Причём первыми убивали не себя, а тех, кого не могли спасти: стариков, женщин, детей. Затем — себя, если бегство было невозможно.
Причина лежит не в «природной свирепости», а в представлениях о смерти и загробной жизни. Исследователи отмечают: у чукчей существовало убеждение, что умереть своей смертью — от старости или болезни — означает попасть во власть злых духов. Умереть насильственной смертью, в бою или от руки родственника по ритуалу «добровольной смерти», — значит перейти к добрым духам . Плен, рабство, унижение не вписывались в это представление о «правильной» жизни. Поэтому чукчи, оказавшись в критической ситуации, выбирали то, что с точки зрения их культуры было не поражением, а последней битвой.
Исследователи также указывают на практическую сторону: чукчи знали, что пленных мужчин враги подвергают мучительным истязаниям и в конце концов убивают. Русские источники того времени подтверждают, что к «немирным иноземцам» применяли пытки и показательные казни . Так что выбор «смерть вместо плена» был не только религиозно обусловлен, но и подкреплён горьким опытом.
Абреки: жизнь, которая ничего не стоит
На Кавказе существовала другая логика отказа от плена. Абрек — это человек, ушедший в горы, живущий вне закона и вне общества. Обычно абреком становился горец, принявший на себя обет мести после горя, позора или обиды. Покинув родное общество, он оказывался предоставлен самому себе. С этого момента для него не существовало никаких законов, и даже собственная жизнь не имела ценности .
Именно поэтому абреки практически никогда не сдавались в плен. Им нечего было терять и не за что было держаться. Плен означал для них не сохранение жизни, а её окончательное обесценивание. Сражаться до собственной смерти было единственным способом сохранить то, что ещё оставалось: возможность выбирать, как умереть. Эта логика не была свойственна всем кавказским народам, но она стала одним из устойчивых образов Кавказской войны — и не только литературным.
Яицкие казаки: жестокость, которую называли жалостью
История яицких казаков даёт ещё один вариант той же логики, но с другой стороны. По преданию, записанному в XVIII веке, первые казаки на Яике не имели постоянных семей. Жён они добывали в набегах, а уходя в следующий поход, убивали их — «дабы не оставлять на поругание врагам» . Мотив, который вкладывали в это сами казаки, звучал как жалость: лучше смерть, чем плен и насилие.
Перелом в предании связан с атаманом Василием Гугней. Он полюбил свою пленницу-ногайку и, вопреки обычаю, оставил её живой, уходя в поход. Его примеру последовали другие, и обычай был оставлен . Прямых исторических доказательств массовости этой практики нет, но предание показательно само по себе: оно фиксирует момент, когда общество осознало, что жестокость можно остановить. И остановила её не власть, не церковь, а человек, который отказался следовать правилу.
Что объединяет эти истории
На первый взгляд, между чукчами, абреками и яицкими казаками мало общего. Разные эпохи, разные культуры, разные причины. Но есть одна общая черта: во всех трёх случаях плен воспринимался не как сохранение жизни, а как её потеря. Для чукчи плен означал переход в мир злых духов. Для абрека — окончательное обесценивание того, что и так ничего не стоило. Для казака, убивавшего жену, — невозможность защитить её от того, что страшнее смерти.
Это не значит, что все представители этих народов всегда выбирали смерть. История знает примеры плена, компромиссов, выживания. Но устойчивые культурные установки, зафиксированные в источниках и преданиях, говорят о том, что в критический момент выбор часто делался не в пользу жизни. И это ставит перед нами вопрос, на который нет простого ответа: что должно быть в человеке, чтобы он предпочёл смерть неволе? Ответ, судя по всему, лежит не в биологии, а в том, как человек понимает, что значит жить.
