Как русские выбирали имя ребёнку: традиции и запреты
Сегодня имя ребёнку выбирают по красоте, по моде или по совету из интернета. В дореволюционной России всё было иначе. Имя было не украшением, а судьбой. Оно связывало человека с небесным покровителем, с родом, с календарём церковных праздников. И ошибиться здесь боялись больше, чем в выборе невесты или жениха. Потому что имя, данное не по правилам, могло, как верили, исковеркать всю жизнь.
Святцы как главный справочник
Основой для выбора имени в православной России были святцы — церковный календарь с именами святых на каждый день года. Церковь считала наиболее правильным называть мальчика по имени святого, чья память приходится на день рождения или ближайшие за ним дни, а девочку — по дню рождения или ближайшим предшествующим дням . Логика была простой и жёсткой: ребёнок получал небесного заступника, который будет вести его по жизни. Наименование точно по святцам на день рождения или крещения, как полагали, гарантировало особенно надёжное покровительство этого святого .
Во второй половине XIX века церковные правила уже не запрещали родителям выбирать имя самим. Единственным условием было наличие имени в православных святцах . Но в крестьянской среде произвольный выбор натыкался на стену страха: «обидеть Ангела». Если на день рождения приходился день памяти святого, а ребёнка называли иначе, это воспринималось как пренебрежение к небесному покровителю, который мог затаить обиду.
Эта система объясняет, почему в метрических книгах XIX века так много Николаев, родившихся в декабре, и Василиев — в январе . И почему имена, которые сегодня кажутся экзотическими — Африкан, Хиония, Синклитиния — были совершенно обычными: они просто стояли в календаре на нужный день .
Запрет на имя живого предка
Но святцы были не единственным ограничением. В княжеской среде, а затем и в других сословиях, существовал строгий родовой запрет: нельзя было давать ребёнку имя живого прямого предка. Не следовало называть сына Всеволодом Всеволодичем или Олегом Ольговичем, если он родился при жизни своего отца. Не годилось и имя живого деда . Считалось, что это нарушает порядок вещей, смешивает поколения, а в княжеском роду — ещё и создаёт путаницу в династических правах.
Позже, с распространением христианских имён, этот запрет начал размываться. Уже в конце XII века отец мог выбрать для сына своё собственное крестильное имя. А с XIII века встречаются случаи, когда внук получал мирское имя живого деда . Но в народной среде архаичный страх перед «двойником» живого родственника сохранялся долго. Назвать сына именем здравствующего отца означало, по сути, пожелать одному из них уйти.
Имя умершего ребёнка: осторожность и исключения
Ещё один пласт запретов касался умерших детей. Новорождённому избегали давать имя умершего ребёнка, чтобы он «не унаследовал его судьбу» . Логика здесь была не умозрительной, а горько практической. В семьях, где дети умирали один за другим, любое совпадение с предыдущим именем воспринималось как зловещий знак. Ребёнок, названный именем умершего брата или сестры, как будто получал приглашение повторить их путь.
Но были и обратные случаи. Иногда детей называли в честь умерших деда или бабки, руководствуясь верой в то, что судьба наследуется через поколение . А в некоторых ситуациях имя умершего родственника, наоборот, давало защиту: считалось, что святой, покровительствовавший этому человеку при жизни, будет так же хранить и нового носителя имени .
Когда имя давали «наоборот»
Отдельная и почти забытая практика — наречение именем родителей в момент опасности. Если ребёнок рождался крайне слабым, почти без признаков жизни, ему сразу давали имя: девочке — имя матери, мальчику — имя отца . Верили, что произнесение имён родителей, связанных с ребёнком не только кровью, но и магическими узами, способно вернуть его к жизни. Повитуха выкрикивала имя отца (реже — обоих родителей) над младенцем, и это считалось действенным средством «оживления» .
Это была магия отчаяния. Никакой церковной санкции на такой выбор не требовалось — речь шла о минутах, когда вопрос стоял не о будущем, а о том, будет ли это будущее вообще.
Двуименность: крестильное и мирское
В допетровской Руси обычной практикой было наличие у человека двух имён. При крещении он получал христианское имя, но в повседневной жизни мог носить другое — мирское, никак не связанное с церковным календарём . Прокопий мог зваться Томило, Пётр — Шарапом, Матфей — Богданом. В XVI веке эта двуименность была в полном расцвете, причём оба имени могли быть христианскими: человек мог быть Иваном в быту и Титом по крещению, Дмитрием в миру и Уаром в церковных записях .
Эта система давала гибкость. Церковь получала своё — святого покровителя, записанного в святцах. Семья получала своё — имя, которое было удобно в обиходе, связано с родом или обстоятельствами рождения. И только по монашескому постригу, когда человек уходил из мира, он получал новое имя, окончательно разрывая с прежней жизнью .
Что стояло за всеми запретами
Современному человеку эти ограничения могут показаться суеверием. Но за ними стояла цельная картина мира, в которой имя было не ярлыком, а частью личности. Оно связывало человека с небесным покровителем, с родом, с календарём, с самой тканью бытия. Ошибка в имени была не оплошностью, а нарушением порядка.
И когда мы сегодня читаем списки имён из старых метрических книг — с их Африканами, Хиониями и Синклитиниями — мы видим не экзотику, а строгую логику. Каждое из этих имён было выбрано не потому, что нравилось, а потому, что стояло в святцах на нужный день, или потому, что так звали деда, или потому, что ребёнок родился таким слабым, что нужно было срочно дать ему хоть какое-то имя. За каждым — страх, надежда и вера в то, что имя определяет судьбу. И, возможно, в этом они не так уж отличаются от нас. Просто мы верим в другие календари.