«Семнадцать мгновений весны»: что говорят немцы о фильме про советского шпиона
Для советского зрителя «Семнадцать мгновений весны» — это не просто сериал. Это часть культурного кода, общий опыт, скрепляющий поколения. Улицы пустели в момент показа новой серии, фразы разлетались на цитаты, а образ Штирлица стал эталоном советского героя. Мы знаем этот фильм наизусть, мы выросли на нем. Но что думают о нем те, кого в фильме называют «противником»? Как воспринимают эту картину в Германии? Ответ оказался сложнее, чем можно было предположить.
Прием в ГДР: первый культурный шок
Вопреки расхожему мнению, «Семнадцать мгновений весны» — не «закрытый» советский фильм. Режиссер Татьяна Лиознова с самого начала планировала заграничные показы. И уже вскоре после триумфальной премьеры в СССР картину продемонстрировали жителям ГДР. Правда, для германского проката сериал пришлось перемонтировать. На этом настоял тогдашний начальник главного управления разведки МГБ ГДР Маркус Вольф, выступивший консультантом.
Почему потребовалась перемонтаж? Потому что для советского зрителя Германия (даже Восточная) была чем-то далеким и незнакомым — за нее вполне могла сойти столь же малознакомая Прибалтика. Для немца же требовалась большая достоверность. Например, роскошный «Horch», на котором в фильме ездил Штирлиц, в реальности могли позволить себе только представители высшей элиты Третьего Рейха. В немецкой версии его заменили на более скромный, соответствующий чину штандартенфюрера, «Мерседес». Радистка Кэт, по легенде рядовая берлинка, просто не могла попасть в клинику «Шарите», предназначенную для весьма состоятельных пациентов. Да и Рейхсканцелярии в марте 1945 года уже не существовало — она была полностью уничтожена авиацией союзников.
Но главное, что поразило немецких зрителей, было не в технических деталях. Для них, десятилетиями видевших в кино лишь карикатурных, обезумевших нацистов, «Мгновения» стали откровением. Впервые на экран вышли не монстры, а люди. Да, отпетые злодеи. Но со своими характерами, сомнениями, эмоциями, ошибками. И, что важнее, среди немцев в фильме нашлось место для честных и благородных персонажей — вспомним хотя бы охранника Гельмута Кальдера, ценой своей жизни спасшего радистку Кэт. Как говорил потом Вячеслав Тихонов: «Мы хотели показать в фильме тот немецкий народ, что останется всегда. Ведь Гитлеры приходят и уходят».
Немецкая реакция на этот гуманистический посыл оказалась сложной и неоднозначной.
За и против: что немцам понравилось, а что — нет
Пожалуй, самый парадоксальный комплимент фильму пришел оттуда, откуда его меньше всего ждали. Олег Табаков, сыгравший начальника внешней разведки СС Вальтера Шелленберга, после выхода фильма получил письмо из Германии. Его прислала племянница реального Шелленберга. Она благодарила актера за то, что он «с большой любовью и теплотой» передал черты ее родственника. Для Табакова это послание стало шоком — он даже опасался, что за это у него могут возникнуть проблемы. Но факт остается фактом: враг, показанный как живой человек, вызвал симпатию даже у его собственных потомков.
Немецких зрителей покорила и игра Вячеслава Тихонова, которого, по их признанию, они понимали даже без перевода. Образ Штирлица — интеллектуала, эрудита, молчаливого и невероятно харизматичного — разрушал стереотип о том, что русские побеждали только числом, а американцы — крутизной и технологиями. Один немецкий блогер, переехавший в Россию, назвал его «победителем, который в тени. Верным монахом своей службы».
Однако критики, особенно в современной Германии, относятся к образу Штирлица гораздо более скептически. Для них он выглядит чрезмерно идеализированным, почти мифическим. Безупречный, всегда на шаг впереди, непоколебимо моральный — на фоне сложной, двусмысленной немецкой исторической памяти он воспринимается как персонаж пропагандистского комикса, а не живой человек. Критики задаются вопросом: да, он борется с нацизмом, но он же — порождение другой тоталитарной системы. Где здесь граница между героем и инструментом?
И, конечно, самый больной вопрос для немецкого зрителя — отсутствие в фильме темы холокоста. Для Германии это незаживающая рана, и ее молчание в масштабном фильме о нацистах бросается в глаза.
«Штирлица бы вычислили за пять минут»: ляпы, которые заметили только немцы
Немецкие зрители, особенно те, кто застал Третий рейх или вырос в послевоенной Германии, смотрели сериал с лупой в руках. И находили множество деталей, которые советский зритель просто не мог заметить. Самый известный пример — курение. Штирлиц, Мюллер, Шелленберг — все с папиросами. Только вот в реальной нацистской Германии действовала мощная антитабачная кампания, лично поддержанная Гитлером. Курящий эсэсовец для немецкого зрителя был настоящей нелепостью — курильщиков могли даже понижать в звании.
Другой ляп, вызвавший у немцев улыбку, — обручальные кольца. В фильме радистка Кэт носит кольцо на правой руке. Но в Германии обручальные кольца носят на левой. Появись Кэт с кольцом на правой руке в гитлеровской Германии, ее бы сразу арестовали как советскую шпионку.
Заметили немцы и то, что фамилия «Штирлиц» — чистой воды выдумка. В Германии людей с такой фамилией не существует. Вызвала вопросы и легенда Штирлица о том, что он в прошлом был чемпионом Берлина по теннису. Подобные утверждения легко было проверить, сделав запрос в министерство спорта.
Некоторые технические детали тоже не укрылись от внимательного взгляда. Например, ламповый радиоприемник в кабинете Штирлица включается мгновенно, хотя в реальности аппаратам 1940-х годов требовалось время на прогрев.
«Слишком женственно» и другие эстетические претензии
В 2018 году в Бундестаге разгорелся скандал: правящая партия потребовала переснять сериал, сочтя, что он формирует неверные, «порядочные» образы нацистских офицеров и героизирует советского шпиона. Это, пожалуй, самое радикальное проявление немецкого неприятия фильма.
Более умеренная, но показательная критика касается эстетики. Немецким зрителям показалось, что некоторые рядовые нацисты, например, в сцене у церкви, «выглядят слишком женственно» и совсем не пугают, что снижает ощущение жестокости режима. Другой зритель задался вопросом: не слишком ли красивая вышла картина? Ведь Штирлиц — образцовый красавец, хотя по логике разведчик должен быть незаметным, а Мюллер и Шелленберг в исполнении Броневого и Табакова получились «обаятельными до мурашек». Сам блогер ответил на свой вопрос так: это искусство, оно должно бить сильнее жизни.
Немецкое восприятие как зеркальное отражение
В итоге немецкое восприятие «Семнадцати мгновений весны» оказалось зеркальным отражением советского. Если для нас это был миф о победе добра (в лице нашего разведчика) над абсолютным злом, то для немцев — трудный разговор с самими собой. Для нас Штирлиц — герой. Для них — напоминание о том, что зло не всегда ходит с рогами, оно может быть умным, красивым и обаятельным, и тем оно опаснее.
Но, пожалуй, главный итог этой истории не в критике и не в комплиментах. Он в том, что «Семнадцать мгновений весны» — единственный советский фильм о войне, который немцы (пусть и с оговорками) готовы признать искусством. Искусством, которое, как сказал один немецкий блогер, «должно бить сильнее жизни». И оно бьет. До сих пор.
