Сколько пленных советских солдат в Афганистане стали мусульманами
15 февраля 1989 года генерал Борис Громов, перейдя мост через Амударью, произнёс фразу, которая должна была подвести черту под девятилетней войной: «За моей спиной нет ни одного советского солдата». Жест был рассчитан на то, чтобы поставить точку. Однако за церемониальным символизмом осталась неудобная правда: в Афганистане продолжали оставаться живые люди, носившие советскую военную форму. Вопрос о том, сколько из них приняли ислам и остались навсегда, десятилетиями оставался закрытым.
417 пленных и 64 мусульманина
Цифры, которые дают ветеранские организации, выглядят так. По данным Российского Союза ветеранов Афганистана, на момент вывода советских войск в плену у моджахедов оставался 417 советских военнослужащих. Эта цифра — итог почти десяти лет боевых действий, за которые через горный Афганистан прошли более 620 тысяч советских солдат и офицеров.
Судьба этих людей сложилась по-разному. Около ста были убиты. Сто тридцать удалось освободить — в ходе обменов на захваченных боевиков или за выкуп. Часть погибла под пытками, так и не согласившись сотрудничать с врагом.
Но была и совсем иная категория — 64 человека. Именно столько военнослужащих, по данным ветеранских организаций, совершили самый радикальный выбор: перешли на сторону противника, приняли ислам и навсегда растворились в афганских кишлаках.
Те же цифры называет и Комитет по делам воинов-интернационалистов при Совете глав правительств СНГ: в Афганистане после войны осталось свыше 60 советских пленных, местонахождение 29 из них удалось установить, 22 человека вернулись на родину.
Феномен «невозвращенцев»
Для советского командования эти люди стали неудобным фактом. Официальная пропаганда предпочитала не вспоминать о них. В открытых источниках их называли по-разному: «невозвращенцы», «дезертиры», «предатели».
Но реальная картина была сложнее. Исследователи выделяют несколько причин, по которым советские солдаты принимали ислам.
Главная — банальный инстинкт выживания. Попав в плен к моджахедам, советский военнослужащий оказывался перед ультиматумом: смерть или обращение в ислам. Как вспоминал бывший рядовой Юрий Степанов, моджахеды предложили ему либо расстрел, либо жизнь по другим правилам. По словам журналиста Би-би-си Тома Коулана, полевые командиры заверяли: насильно никого из пленных принимать новую веру афганцы не заставляли. Но сам факт выбора был жестоким: остаться христианином означало остаться врагом. Выжить, не став мусульманином по-настоящему, было практически невозможно.
Вторая причина — страх перед возвращением. Многие опасались, что на родине их ждёт трибунал за «сознательное пребывание в плену». В советской военной доктрине плен считался позором, а сотрудничество с врагом — изменой. Как признавался один из бывших пленных, «к своим возвращаться я боялся, не хотел, чтобы меня посчитали предателем, боялся трибунала».
Третья причина — идейная. Некоторые из «невозвращенцев» действительно принимали ислам осознанно. Как утверждал журналистам Сергей Красноперов, ислам он принял по доброй воле — когда за время пленения начал понимать афганский язык, стал беседовать с муллами и понял, что разницы между Иисусом и Мухаммедом нет, бог един.
Свой среди чужих
Приняв ислам, эти люди полностью интегрировались в местное общество. Они облачались в традиционную одежду, воевали против своих бывших соратников, быстро осваивали незнакомый язык и обзаводились семьёй. За короткое время их уже с трудом можно было отличить от коренных афганцев — лишь бледная кожа на бородатом лице могла выдать их советское прошлое.
Сотрудник Комитета по делам воинов-интернационалистов Александр Лаврентьев констатировал: перешедшие в магометанство бойцы стремительно растворялись в обществе, и это значительно затрудняло их поиск и снижало шансы на вызволение из плена.
Из 64 перебежчиков лишь 22 бывших воина-интернационалиста решили на свой страх и риск переехать в страны СНГ. Остальные предпочли остаться в Афганистане — то ли не желая что-либо менять в своей жизни, то ли из-за неверия, что на родине их не будут преследовать за нарушение воинского долга.
На сегодняшний день достоверно известно о судьбе шестерых советских солдат, которые приняли ислам после попадания в моджахедский плен. Двое из них вернулись в Россию, остальные предпочли остаться в Афганистане.
«Формально» не вышло бы
Принять ислам «формально», для галочки, у пленных не получалось. Как подтверждал один из бывших пленных, Николай Быстров (в Афганистане — Исламуддин), пленник должен был сделать выбор сам. И если хотел выжить, то принимал ислам. Причём «формально» веровать не вышло бы — у мусульман строго следят за исполнением религиозных обрядов и молитв.
В лагере Бадабер, где содержались советские пленные, каждому из них присвоили афганское имя, вынудили принять ислам, заставляли учить фарси и подписать документы о готовности отказаться от гражданства СССР. За обращение друг к другу по настоящему имени и за общение на родном языке полагались жестокие наказания.
Между двух миров
Хотя Верховный Совет СССР в декабре 1989 года принял постановление «Об амнистии совершивших преступление бывших военнослужащих контингента советских войск в Афганистане», невозвращенцы не спешили возвращаться на родину.
Те немногие, кто всё же решился на возвращение, сталкивались с новой реальностью. Сергей Красноперов, вернувшийся в Россию спустя 40 лет, признавался, что больше всего его удивила новая мода на родине. Николай Быстров сегодня работает грузчиком на складе в Краснодарском крае. О том, что двадцать лет назад у него были другое имя — Исламуддин — и другая жизнь, из его коллег знают единицы.
«Я забыть эту афганскую историю хочу, — говорит Быстров. — Но мне не дают…»
Вместо послесловия
Цифра 64 — это не просто статистика. Это 64 человеческие судьбы, 64 истории выживания, предательства, отчаяния и надежды. Кто-то из них действительно предал присягу и воевал против своих. Кто-то просто хотел жить и выбирал единственный доступный путь. Кто-то обрёл в исламе новую веру и новую родину.
Одно можно сказать с уверенностью: за каждой из этих цифр стоит человек, оказавшийся в ситуации, где выбор между жизнью и смертью, между верой и безверием, между родиной и чужбиной был не абстрактной моральной дилеммой, а вопросом ближайших минут и часов. И осуждать или оправдывать их — не нам, не знавшим того ада, в котором они оказались.
