Что Сталин рассказал на исповеди иерарху православной церкви

В первые дни марта 1953 года, когда тело Иосифа Сталина ещё не было предано земле, по Кремлю пополз слух, который на десятилетия стал одной из самых интригующих загадок советской истории. Якобы тяжелобольной вождь, тот самый, кто в 1927 году клялся «вести пропаганду против религиозных предрассудков», вызвал к себе священника и исповедался . Что мог сказать умирающий тиран служителю церкви — и почему Никита Хрущёв, узнав об этом, начал собственное расследование, которое так ничем и не закончилось?

От гонений к союзу: путь Сталина к храму

Отношение Сталина к религии прошло драматическую эволюцию. В 1920-е годы он был убеждённым атеистом, при котором церковь подвергалась жестоким репрессиям. Однако Великая Отечественная война всё изменила. В 1943 году Сталин пошёл на историческую встречу с тремя высшими иерархами Русской православной церкви. Результатом стало восстановление патриаршества, упразднённого ещё Петром I . Церковь, превращённая в союзника, стала мощным инструментом мобилизации духа народа.

Этот прагматичный союз породил множество легенд: будто бы Сталин советовался с блаженной Матроной Московской, а она предсказала ему победу . Но самый устойчивый и загадочный слух относится к самому концу его жизни — к марту 1953 года.

«Священника трясли при Хрущёве»

Монахи Псково-Печерского монастыря, как рассказывают, первыми поведали журналистам о том, что незадолго до смерти Сталин исповедался . Эта информация дошла до Никиты Хрущёва, который как раз разворачивал кампанию по развенчанию культа личности. Новый генсек попытался выяснить у предполагаемого иерарха, о чём же говорил умирающий вождь. Содержание последней исповеди могло стать мощнейшим идеологическим оружием.

Однако священнослужитель — если такой разговор действительно был — оказался несломленным. Он сослался на священную тайну исповеди и не раскрыл ни слова . Внук Сталина Александр Бурдонский подтверждал: «Священника трясли при Хрущёве со страшной силой, но он ничего не сказал» . По иронии судьбы, как отмечают некоторые исследователи, в те годы многие священники вынужденно сотрудничали с органами и нарушали тайну исповеди. Но в данном случае молчание было сохранено . В противном случае Никита Сергеевич использовал бы полученную информацию в своих мемуарах — но в них об этой исповеди нет ни слова .

Что мог сказать вождь?

Имя священника, если верить некоторым источникам православно-монархического толка, — митрополит Николай (Ярушевич) . Но достоверно это не подтверждено.

Косвенным доказательством того, что Сталин действительно мог исповедоваться, служат подтверждённые эпизоды из биографий других высокопоставленных чиновников. Михаил Калинин перед кончиной пригласил к себе священника, исповедался и причастился. Георгий Маленков на склоне лет стал псаломщиком . Сам Сталин, по свидетельству ряда источников, однажды на заседании военного совета укорил маршала Василевского, сына священника, в том, что тот не помогает своему отцу: «Сын должен заботиться о своем отце» . Вряд ли человек, равнодушный к вере, стал бы обращать на это внимание.

Мифы и реальность

Историк Игорь Курляндский, автор фундаментальной монографии «Сталин. Власть. Религия», считает многие рассказы о «православном Сталине» мифами. Он категорически отрицает встречу Сталина с митрополитом Илией Гор Ливанским, посещение блаженной Матроны и облёт Москвы с иконой Казанской Божией Матери . С его точки зрения, «поворот» 1943 года был обусловлен не духовными, а сугубо прагматическими мотивами — использованием церковных каналов для внешней политики .

Однако факт остаётся фактом: Хрущёв, который мог бы использовать исповедь Сталина как оружие, так и не смог ничего добиться. Тайна последнего разговора вождя с иерархом церкви ушла вместе с тем священником, который не нарушил обета молчания. Мы никогда не узнаем, просил ли умирающий диктатор прощения за миллионы загубленных жизней — или просто исповедовался в грехах, как любой верующий человек. Но сама легенда оказалась настолько живучей, что пережила и Хрущёва, и Советский Союз. И, возможно, в этом молчании священника — больше истины, чем в любых архивах.