«Персональный санаторий в тылу»: как воевал 160-килограммовый генерал Голубев
«160-килограммовый генерал Голубев» — звучит почти как ярмарочная афиша. И действительно, в историографии Великой Отечественной войны есть два Голубева, и путаница между ними — один из самых стойких околовоенных мифов. Один — легендарный морской летчик-истребитель, Герой Советского Союза, сбивший десятки самолетов. Другой — генерал-лейтенант, командующий 43-й армией, чья фамилия прогремела совсем по иному поводу: благодаря беспощадным дневниковым записям маршала Андрея Еременко. И именно этот второй Голубев фигурирует в сюжете про «персональный санаторий в тылу» и 160 килограммов живого веса. Разбираться в этой истории стоит не ради сенсации, а ради понимания того, как война ломала и выявляла характеры.
Два Голубева: как возникла путаница
Начнем с фактчекинга, без которого тут не обойтись. Василий Федорович Голубев (1912–2001) — это летчик. Он начал войну в ВВС Балтийского флота, к октябрю 1942 года имел на счету 339 боевых вылетов и 61 воздушный бой, за что и получил Золотую Звезду . После войны дослужился до генерал-лейтенанта авиации, преподавал в Академии Генерального штаба, писал книги . К 43-й армии и к коровам в тылу он отношения не имеет.
Другой Голубев — Константин Дмитриевич (в некоторых источниках инициалы варьируются, но речь именно о командарме-43). Именно его Еременко увековечил в своем дневнике за май 1943 года. И именно этот Голубев стал героем анекдотической, но оттого не менее горькой истории о том, как в разгар войны командующий армией устроил себе быт, больше похожий на помещичью усадьбу.
Что увидел Еременко
Маршал Андрей Иванович Еременко — фигура сложная. Его дневники, фрагменты которых публиковались в «Аргументах и фактах» и других изданиях, стали одним из самых жестких свидетельств о нравах высшего командного состава Красной Армии . Запись, датированная майскими днями 1943 года, не оставляет камня на камне от репутации командарма-43.
Еременко перечисляет «хозяйство» Голубева с почти бухгалтерской дотошностью: одна, а то и две коровы для свежего молока и масла; три-пять овец для шашлыков; пара свиней для колбас и окороков; куры. И все это — на виду у армии, на фронте, где каждый лишний килограмм продовольствия был на счету . Маршал язвительно вспоминает, как на академических занятиях по Русско-японской войне они смеялись над генералом Сахаровым, который возил за собой корову в теплушке. «А теперь у нас еще похлеще Сахарова оказался генерал Голубев», — пишет Еременко .
Дальше — больше. Командный пункт. По словам Еременко, он располагался в 25–30 километрах от переднего края, что для командарма было непозволительной роскошью и свидетельствовало отнюдь не о заботе о связи и управлении. КП представлял собой укрепленный узел площадью в гектар-два, обнесенный в два ряда колючей проволокой. В центре — «новенький рубленый, с русской резьбой пятистенок, прямо-таки боярский теремок». Внутри — четыре комнаты «по последней моде» и подземелье из двух комнат, отделанное, по саркастическому замечанию маршала, «лучше, чем московское метро» .
Но апофеозом стал коптильный завод. Голубев, как выясняется, питал слабость к копченостям, и для этого держал специального человека, знающего ремесло. На строительство этого «санатория» два инженерных батальона трудились почти месяц — в то время, когда саперов остро не хватало на передовой для самых необходимых работ .
160 килограммов как приговор
Цифра в 160 килограммов — не просто штрих к портрету. В контексте войны она становится метафорой. Еременко использует ее как аргумент в своем приговоре: «Может ли быть хороший воин из этакого генерала? Никогда! Ведь он думает не о Родине, не о подчиненных, а о своем брюхе» . Это не физиологический очерк, это обвинение в несоответствии должности. Командующий армией, который в условиях голода и напряжения на фронте обустраивает личное хозяйство с коровами и коптильней, теряет моральное право требовать чего-либо от своих солдат.
Любопытно, что Еременко не ограничивается одним Голубевым. В той же записи он упоминает командующего 39-й армией Зыгина, который «сверх всякой меры» расходовал спиртное и продукты, не ведя никакого учета, — и это в условиях, когда армия испытывала перебои со снабжением . Картина получается системной: речь не о единичном случае, а о болезни, поразившей часть командного состава в период относительной стабилизации фронта.
Чем закончилось дело
Самое интересное — и самое неприятное для тех, кто хотел бы видеть в этой истории торжество справедливости, — что Голубев не понес наказания. Еременко пишет, что «навел порядок» и приказал командующему и члену Военного совета немедленно учесть замечания, пригрозив «строгими мерами» . Но никаких документальных свидетельств о разжаловании, трибунале или серьезных оргвыводах в отношении командарма-43 не прослеживается. Он пережил этот эпизод и, судя по всему, продолжал службу.
Это важный штрих к пониманию механизмов, которые работали (или не работали) в советской военной системе. Еременко мог гневаться, мог писать в дневнике уничтожающие характеристики, но его власть как представителя Ставки имела пределы. Командарм — фигура номенклатурная. Снять его — значит признать проблему на уровне фронта, доложить наверх, вызвать неудовольствие. Проще было ограничиться грозным внушением и оставить все как есть.
Что стоит за «санаторием»
История с 160-килограммовым генералом обычно подается как курьез или как обличительный анекдот. Но за ней стоит более серьезный сюжет о том, как война проверяла людей на прочность. Кто-то, как летчик Василий Голубев, сбивал самолеты, горел в Ладожском озере и возвращался в строй. Кто-то, как командарм Константин Голубев, обносил свой КП колючей проволокой и заводил коптильню.
Это не значит, что командарм-43 был трусом или бездарностью. Воевал он, вероятно, не хуже других, иначе не дослужился бы до такого звания. Но Еременко зафиксировал то, что в военной социологии называется «моральным разложением в условиях относительной стабилизации». Когда фронт встал, когда появились тылы, когда появилась возможность «перестроиться на мирный лад» — кто-то начал думать о том, как жить, а не как воевать.
И последнее. В этой истории нет героев и злодеев в чистом виде. Есть маршал с острым пером и тяжелым характером. Есть генерал с любовью к копченой рыбе и недвижимости с резьбой. Есть два инженерных батальона, месяц строивших этот теремок вместо того, чтобы рыть окопы. И есть мы, читающие эти строки восемьдесят лет спустя, — с неловким чувством от того, насколько узнаваемыми остаются некоторые человеческие слабости, независимо от эпохи и исторического контекста.
